Tony Sart – Нечисть. Лиходей. Книга 1 (страница 39)

Жалобное всхлипывание раздавалось близко. Казалось, будто вот оно, за соседним деревцем. Громкое, уже настойчивое, требовательное. В нем сейчас я слышал голод. Страшный, ненасытный. Дрекавак чуял меня, чуял добычу. Тварь хотела жрать, и ей было глубоко плевать на мое очелье, на уклад Были и Небыли, на уговор лада и мира.

Тварь просто хотела жрать!

Я прислонился спиной к толстому стволу дерева и собрался с духом. Было понятно, что нечисть не нападет раньше времени, предпочитая заманить жертву в свою ловушку окончательно и бесповоротно. Терпения дрекаваку не занимать. Еще раз мысленно повторив свой нехитрый замысел, я выдохнул и собрался было шагнуть вперед, как вдруг…

Пустота. Гулкая бездонная пустота.

Я ощутил ее внезапно, единым махом. Теперь она вновь напомнила о себе, напомнила в самый неподходящий момент. Но в этот раз она была больше, будто разверзающийся провал от оползня. Пласт за пластом частицы меня осыпались, слетали, исчезали в этом черном ничто.

И мне стало… никак.

Нет, я не потерял рассудок, не впал в морок, не лишился чувств. Я все так же стоял возле дерева, занеся ногу для первого шага. Но теперь я не ощущал себя. Будто смотрел со стороны на нелепую высокую фигуру странного мужчины. Глядел скучно и отрешенно.

Зачем я здесь? Защищать от нечисти людей, которые даже не осмелились открыть мне дверь, впустить, уберечь от опасности? Жалкие, трясущиеся лишь о своих жизнях селяне. Ради них я сейчас рискую жизнью, рискую всем, чтобы что? Этот путь без начала и конца, который я пройду, коль дадут предки, еще с десяток лет. Или же сгину от какой нежити, лихорадки или просто сломав хребет в ночном овраге.

Зачем?

Пустота не ответила. Ей не было до моих вопросов никакого дела. Она молча и решительно поглощала мое нутро кусочек за кусочком. Скучно и обыденно. Будто так и должно было быть.

Я опустил ногу. Огляделся.

Приметил амбар у дальней хибары. Вот там заночуем, все равно местные не решатся носу показать до утра, а затем в путь. У нас есть своя дорога, свои дела. А селяне? Разберутся уж как-нибудь. А нет… Так не они первые, не они последние. Всех не убережешь, ведун. К тому же Лада…

При мысли о ведунке я ощутил, как пустота дернулась, сжалась, в испуге схлопнула края черного провала. Гулко разнесло внутри меня эхо мучительного вздоха. Будто затворялась невидимая тяжелая дверь. Миг – и затворилась, спрятав в недрах страшное ничто до поры.

Надолго ли?

В растерянности я застыл на месте, бездумно переводя взгляд то на деревню, то в черноту леса.

Что ж, ведун, не прошла даром и твоя встреча с Кощеем. Не о том ли Лада говорила на прощание, не про то ли наказывала Горыну?

Одернув себя, я мотнул головой. Не о таком думать сейчас надобно. Пора и ремеслом своим заняться!

А ребенок все не переставал надрываться.

Выхватив нож, я полоснул себя по кисти, аккурат рядом со старым шрамом – памяткой о лешем. Неглубоко, чтобы не повредить жилы, но так, чтобы брызнула кровь, что тут же начала быстро собираться в темное густое озерцо на дне сложенной горстью ладони.

Лезть в манок дрекавака было верной погибелью, а потому затея моя – выудить нечисть, выдернуть ее из схрона. А чем еще можно приманить голодную, жаждущую добычи тварь, как не теплой человеческой кровью?

Вереница капель брызнула на черную землю и талые островки снега.

Шепоток наговора усилил запах, заставил разлитую кровь пульсировать в такт моего сердца.

Давай, гадина!

Ты уже достаточно силен, чтобы напасть на мужчину. Жертва не идет, но я знаю, что ты чуешь кровь. Это дурманит тебя, тащит, толкает вперед. Схватить, сожрать! Для этого надо лишь выйти из кружения, проявиться…

Он появился внезапно.

Воздух среди частокола кривых стволов дернулся, будто мир сморгнул, и в лесных потемках стало проявляться нечто. Существо. Небольшое, не крупнее мальчишки-отрока, выползало из ниоткуда в мир Были. Мне нечасто доводилось видеть явление нечисти из своего кружения, и каждый раз я не мог понять, подобрать слов, на что это похоже. Это было просто чуждо человеческому разуму. Вот и сейчас, глядя, как в нескольких локтях над землей образуется, матереет уродливое тело, я не решился бы никакими наречиями описать это. Наверное, дивноголосые гусляры подобрали бы подходящие слова, приукрасили, добавили ужаса и таинственности, но я был простым ведуном. Поэтому мне пришло на ум лишь одно: выползень.

Не шелохнувшись, я ждал, пока дрекавак полностью покинет кружение. Теперь я мог разглядеть его хорошо. Щуплое тельце с надутым пузом и маленькими кривыми ножками, смешно подогнутыми под себя, больше напоминало тело громадного младенца. Это сравнение усиливалось от безволосой и темной гигантской, ничуть не меньше бадьи, головы. Впрочем, на этом сходство с ребенком заканчивалось, потому как от щуплого тельца тянулись две длинные сухие кривые руки, оканчивающиеся хищными когтями. Да такими, которыми даже на первый взгляд можно было легко распороть брюхо лошади. За спиной парящего в воздухе чудища покачивались два отвратительных на вид обрубка. Это могло быть когда-то крыльями, но сейчас две багровые влажные культи лишь хаотично подрагивали, конвульсировали.

Дрекавак покрутился в полете и стал жадно поводить головой, будто принюхиваясь. Он елозил, мотал громадной башкой, что-то бессвязно бормотал себе под приплюснутый, вдавленный нос, пока его желтые глазки не наткнулись на меня.

Прикипели, вцепились, не отодрать.

И его еще недавно маленький детский ротик стал расползаться в хищной, лютой усмешке, растягиваясь до самых ушей, обнажая ряды острых мелких зубов.

Ну что, ведун, выманил беду?

К своему немалому удивлению, я был спокоен. Ни привычных в подобных столкновениях страха и тревоги, ни трепета или лихорадочного бега мыслей. Даже сердце мое ухало в груди ровно и мерно.

Не дожидаясь, пока дрекавак закончит любоваться своей будущей трапезой, я выбросил вперед ладонь, уже полную густой, замерзающей крови, буквально обдав багряными брызгами нечисть. И рванул прочь, к деревне.

Холодный ночной воздух обжигал лицо, застилал глаза, бил в грудь, но я мчался что было мочи. А за моей спиной в безумии погони неслась тварь. Мне казалось, что я слышу отвратительные взмахи культей-крыльев, как противно скрежещут друг о друга мелкие зубки, что вот-вот меня настигнут, вцепятся в спину страшные когти, и я старался выжать из своего тела все силы. Там, сзади, требовательный детский крик то переходил в животный вой, то чуть ли не в частое тявканье. Дрекавак, которого почти сунули мордой в желанную кровь, чтобы тут же отобрать вожделенное, совсем ополоумел. Он летел следом, уже не различая пути, желая лишь настигнуть, вцепиться, сожрать.

Это было мне на руку. Нечисть, совсем лишившись привычной осмотрительности и выпавшая из кружения, была наиболее уязвима.

Мне повезло: за все время моего бегства через полоску поля от перелеска до окраин деревни я ни разу не оскользнулся, не упал, не угодил в яму. Но и дрекавак, судя по близости крика, не отставал.

Не медля, я перемахнул через один плетень, другой; виляя и петляя, как загнанный заяц, я нырял между амбаров, изб и пристроек. В потемках было все таким одинаковым, таким путаным, но все же я каким-то тайным чутьем выскочил прямиком к заветному вытоптышу с истуканами пращуров. Вот оно!

Отсюда разом и к тому самому подворью!

И я, не теряя времени, рванул дальше.

Почти сразу мне навстречу раздался яростный, полный ненависти лай. А я бежал, бежал из последних сил среди этого гомона, преследуемый детским безумным криком, навстречу заходящемуся яростному гавканью. Бежал и взывал к чурам лишь об одном: чтобы дрекавак не опомнился, чтобы дурман голода и крови вел его и дальше по следу, заставляя забыть обо всем.

Чуры усмехнулись и одобрительно кивнули.

Я сиганул через кривенький забор, чувствуя, как по моей спине мазнуло несколько когтей, легко и податливо разрывая плотный кафтан. Будто листок лопуха рассекли ножом. Между лопаток томно заныли старые шрамы, подарок обдерихи, и я на миг подумал, что очень небогатырские у меня раны: все в спину да еще куда в неподобающие места. Не ратные засечки, ох не ратные.

Но почти сразу мне стало не до дурных мыслей, потому что прямо передо мной лязгнули страшные зубищи. В лицо мне ударил смрад грязной шерсти, влаги и обглоданных костей. Чудом увернувшись от морды полкана, налетевшего на меня, я кубарем покатился по двору, больно ударяясь о мерзлую землю и надеясь лишь успеть.

Успел!

Дрекавак, который из-за промаха своего удара несколько потерял в удали, только взмывал над забором. Его уродливое тельце страшным силуэтом замерло на фоне звездного неба, и лишь желтые безумные глаза не отпускали меня ни на миг. А я, сидя на земле, смотрел на тварь и улыбался.

На краткое мгновение наступила тишина. Давящая, бесконечная.

Застыл громадный пес, словно позабыв, как лаять. Он уже отворачивался от меня, теряя всякий интерес к странному беззащитному человеку. Его лобастая голова медленно и напряженно поворачивалась в сторону забора. И шерсть на загривке дворового сторожа ползла колючими иглами вверх.

Замерла нечисть, перестав голосить, и я видел, как из глазок уходил дурман погони. Тварь начинала соображать.

Поздно!

– Попался! – шепнул я одними губами и, дотянувшись до столбового кольца, одним махом обрезал веревку-поводок псины.