Tony Sart – Нечисть. Лиходей. Книга 1 (страница 38)

Повертев головой, я с удивлением обнаружил, что лишь возле одной хаты брешет собака. Крупный кобель грязно-серого цвета заливался хрипло, выгавкивая целые клубы морозного пара и отрабатывая харчи.

Что-то во мне неприятно екнуло. Подозрение липкими пальцами забралось под кожушок-теплушку и теперь шарило под рубахой. Обычно в каждом дворе по псине водится: то дело важное. И лихих людей спровадить, и зверя заплутавшего отогнать. А уж по весне так трижды надобно такое. А поди ж ты.

Переглянувшись с черепом, я кивнул в сторону того двора, где продолжал исходить лаем полкан. Горын лишь клацнул челюстью: мол, сам решай. Я и решил, двинувшись в выбранном направлении.

Собака – это всегда к добру.

Войти на двор я все же поостерегся: больно грозный вид имел лохматый страж. Брызгал слюной, щерился загривком, чтобы у незнакомца не возникло сомнений относительно настроя псины. Оно и понятно, не пахнет от человека худым или добрым делом, а очелье… Недосуг кобелю в ремеслах разбираться.

– Люди добрые! – крикнул я, вызвав тем самым новый приступ ярости полкана. – Хозяева!

Почему-то представилось ясно, как в избе все на миг замерло. Встревоженно остановилась на полушаге хозяйка, глухо звякнув кочергой. Пискнули и заморосили по хате детишки. Нахмурил косматые брови мужик, отец семейства, отложил сеть, которую ладил. Глянул мельком на топор в углу, у печи. Нет, передумал. Лихие люди не кличут от калитки. Поднялся, протяжно крякнув и разминая затекшую спину…

Картина эта представлялась мне так ясно и правдиво, что я не сразу сообразил, что на зов мой так никто и не ответил. Хотя времени прошло порядком. Лишь продолжал заливаться изрядно выдохшийся уже пес.

– Уснули они там все, что ли, – пробормотал я, вновь ощутив укол тревоги. Но тут мне послышался какой-то шум в избе. Навострив уши, я чуть подался вперед. И впрямь: глухо, еле слышно отсюда доносился плач ребенка. Тихий, агукающий, еще не требовательный и истошный, а скорее капризный, зовущий. Проснулся младенчик, ждет мать, чтобы пригрела, накормила.

– Что, горлопан, разбудил мальца? – едко крякнул на меня Горын, но я лишь шикнул на него, продолжая прислушиваться.

Было что-то странное, подозрительное в детских всхлипах. Чем-то гибельным, моровым веяло от высоких ноток детского плача. Но понять было трудно, очень сбивал неугомонный лай собаки, которая, заслышав рыдания ребенка, принялась заливаться с утроенной силой. Стала рваться к двери хаты. Да так, что бечева, которой псина была крепко привязана до ночи к столбовому кольцу, затрепетала и запела, как жи́ла на гуслях. Я невольно шагнул от забора. Чего доброго, неугомонная псина сорвется с привязи – улепетывай потом шустрым зайцем, хоронись в ближайшем амбаре.

Кобель резко дернулся вперед, всем телом подавшись к избе. Петля ошейника захлестнула горло собаки так, что та задохлась, захлебнулась лаем и на миг припала к земле, лишь хрипя и набираясь сил. И этого момента тишины мне хватило, чтобы понять, что же именно казалось мне диковинным.

В один миг все стало ясно. И почему псина начала неистово рваться к дому, и почему в небольшой деревушке из всех подворий теперь лишь в одном остался лохматый сторож, и почему на плач ребенка, непрекращающийся, непрерывный крик не отозвался никто. Хотя люди в селении были, то видно ясно и по дыму над хатами, и по свежим, дневным еще следам у колодца, и по робкому, но нет-нет да и мелькавшему свету лучин в закопченных оконцах.

И я понимал этих людей, с первым наступлением сумерек попрятавшихся в свои ненадежные, но единственные укрытия. Понимал и то, что лютая напасть терзала округу уж давно. Немало надо времени той твари, что таится в темноте, чтобы извести псин, потому как только собаки распознать издали ее могут и обороть.

Кобель, который, казалось, вдруг каким-то своим потаенным собачьим чутьем усмотрел во мне подмогу, припал на брюхо и теперь лишь жалобно скулил, просяще взирая на меня. А я стоял, замерев у плетня, и вслушивался в плач ребенка.

Плач ребенка, раздававшийся… нет, не из избы. Теперь я понимал это точно.

Ребенок плакал дальше. В лесу.

– Что такое, Неждан? – Горын болтался на посохе, как сапог на ярмарочном столбе, лишь каким-то чудом не слетая с навершия. – Куда ты рванул-то? А на постой как же? Опять на ветке ночь коротать, ремешком подвязавшись? Давай еще покличем люд местный, авось впустят!

– Они, друже, сейчас нипочем не то что чужому не отопрут, а даже просто дверь не отворят, чтоб по нужде сходить. Даже если ты будешь им грозить хату спалить и колодцы потравить! – Я быстрым шагом двигался обратно вдоль заборов, обходя деревню. Иногда я останавливался, прислушиваясь к далекому теперь детскому плачу. – Потому как напуганы они донельзя, каждую ночь как последнюю ждут.

Я нырнул под один из плетней, резво пересек широкий двор и, чуть не распластавшись на коварной ледышке, выбрался на тыльную сторону села. Здесь, сразу за крайними заборами, еще было валом снега. Талые сугробы крепились, держали оборону, защитившись ледяной коркой. Шагнув вперед, я ушел вглубь почти до колен. Пробираясь ближе к кромке редкого перелеска, я радовался, что подвязал края штанин под обувкой веревками, иначе нагреб бы стылой крошки с лихвой.

– А я сразу и не понял, дурень, потерял хватку! – изрядно запыхавшись, продолжил я. Преодолев навал, я выбрался на ровное место и теперь шел осторожно, высоко задирая ноги и подтянув подол кафтана. – Собаки эти. Точнее, что нет их почти. Ни один любопытный носу не показал, хоть до ночи еще порядком. А как плач услышал да полкан к хате рванул, тут-то до меня и дошло…

Горын молчал. Лишь иногда клацал челюстью, если я излишне резко размахивал посохом, стараясь удержать равновесие.

– Дрекавак это, – выдохнул я, наконец-то добравшись до первых деревьев. Тут я немного отдышался и вновь прислушался к плачу. Детский крик продолжал разноситься по округе. Подлая нечисть настолько обнаглела, что, кажется, не боялась уже ничего. – Дрекавак, – повторил я. – Больше некому. Гнусная тварь! Немало он, видать, здесь народу извел, раз собак уже почти не осталось.

– А собаки тут при чем? – спросил Горын, с тревогой зыркая своими глазами-огоньками в ту сторону, где заливалось дитя.

– Дрекаваку все нипочем: ни волшба ведунская, ни наговоры, ни булат каленый. Одного боится эта нечисть: обычных дворовых псов. А потому норовит их извести. Сам-то он, ясное дело, к ним приблизиться боится, а потому выдумывает всякое. – Я помолчал. – Страшное выдумывает.

Собравшись с силами, я посмотрел вдаль, в быстро сгущающиеся сумерки. Насколько я мог прикинуть, если идти по кромке леса, то до той чащи, откуда доносился зов младенца, было шагов около двухсот. Закинув котомку за спину, чтобы не мешала, и взяв поудобнее посох, я двинулся дальше.

– На разное готов пойти дрекавак, чтобы избавиться от ненавистных собак. Поначалу-то он сторонится селения, боится. А потому вот так и заманивает наивных детей да девушек в чащу. Сперва вдали обитается, в глуши, оттуда зовет. Подражает плачу младенческому аль вздоху печальному. А как придет несчастный на клич, тут и сожрет его нечисть лютая… – Я сбился, угодив ногой в какую-то яму и разом провалившись по пояс. Лишь выбравшись, я продолжил: – А как собак извести? А вот тут дрекавак и исхитряется. Близко к псине он не подберется. Да и лай поднимут дворняги, переполошат всех. А коль спустят в ночи хозяева сторожей лохматых, тут нечисти несдобровать. Потому и подбирается тварь к забору да подкидывает что-нибудь от жертв недавних. Обрывок рубахи детской, край косы девичьей иль ленту. И вину от себя отводит, и ненавистную животину под расправу подставляет. Селяне-то палец к пальцу сложат и порешат, что задрала да потерзала псина кого из своих. Забьют несчастную зверюгу или потравят. А дрекаваку только того и надо… И вот уже ближе будет раздаваться плач детский по вечерам.

Я кое-как перебрался через торчащую из-под снега корягу и выдохнул:

– Вон уже где завывает. У самого села. Отовсюду слышно.

– А чего люди на него псину не спустят? – удивился Горын.

Я только хмыкнул:

– Это мы, ведуны, знаем, что такая пакость на земле водится. Да травницы, кто возле селений порой обитает. Тогда они сказать да наставить могут. А так… тварь нечасто встречается. Редкая нечисть. Даже у Ведающих про нее немного сказано.

Пока я продолжал пробираться вдоль деревьев, череп молчал, видимо, о чем-то размышляя, но возле раскидистой древней ели все же спросил вкрадчиво:

– Скажи мне, родное сердце, а коль в ваших этих листках немного прописано, то и немного известно про дрекавака, верно я понимаю?

– Верно, – кивнул я, не совсем понимая, куда клонит мой спутник.

– А поведай тогда, – в голосе Горына засквозила уже плохо скрываемая издевка, – куда это ты так уверенно, чуть ли не ломая ноги, пробираешься?

– Как «куда»? – в свою очередь удивился я. – К дрекаваку.

И я впервые глянул на череп. Думаю, если бы у этой костяной головы были жилы и кожа, то они бы сейчас скорчили самую удивленно-ошарашенную гримасу. Но и вида опешившего Горына мне хватило, а потому с новыми силами я стал продираться дальше.

Плач ребенка был уже совсем близко.

Сумерки почти уступили место ночи. На чистом небе зажигались бледные звезды. Крохотные огоньки на черном покрывале мира. Их робкого света вполне хватало, чтобы не заплутать в чащах, да и я старался держать деревушку в поле зрения, нет-нет да и оглядываясь на еле различимые огоньки в окошках. Мне было на руку то, что дрекавак подобрался уже почти вплотную к селу. Он был совсем рядом. Теперь я ощущал его даже ведунским чутьем.