Tony Sart – Нечисть. Лиходей. Книга 1 (страница 37)
Прощались тихо.
Стояли у входа в хижину, молчали. Держали руки друг друга. Да еще по уже ставшему некоему обычаю ткнулись лбами, соприкоснувшись ведунскими очельями.
– Ты изменился, – вдруг тихо сказала Лада. Я молчал, не открывая глаз, не отрываясь от нее, наслаждаясь ее запахом, ее теплом среди морозного еще леса. – Ты изменился, – повторила она. – Я вижу.
– Еще бы не изменился, – хохотнул Горын с навершия. – Поди, почти всю душу в царстве Кощеевом истратил, расплескал. Такое кого угодно искорежит…
Я слегка пристукнул посохом по мерзлой земле, отчего череп клацнул челюстью и обиженно замолчал.
– Он прав. – Лада слегка отстранилась, заглянула мне в глаза. – Вижу, что лихого в тебе стало многажды больше. Но, Неждан, я верю, что совладаешь ты с этим, в нужное русло направишь силы.
Я молчал. Мне нечего было сказать. Я лишь любовался милым, дорогим мне образом и не хотел сейчас думать ни о чем.
– Я не ведаю, что уготовано тебе, любимый. – Она нежно провела рукой по моей щеке. – Но я буду ждать тебя здесь. Вечность, если понадобится.
Она вдруг подалась вперед, лицо ее стало совсем близко. Я ощутил жаркое дыхание, и через миг ее губы коснулись моих…
Я уже отошел от хижины саженей на сорок, но не удержался, обернулся. Хоть и дурная примета.
У древней, покосившейся избы стояла хрупкая девушка. Смотрела мне вслед. У ее ног с важным видом копошился в мерзлой грязи коловертыш, служка верный. И не было ему никакого дела до расставания двух влюбленных.
Поймав мой взгляд, Лада быстро помахала рукой и крикнула:
– Береги его!
Я почему-то сразу понял, что эти последние слова шли к моему спутнику. К Горыну. Уже углубляясь в чащу, я то ли чутьем, то ли сердцем услышал ласковое:
– Доброй дороги.
И с каждым шагом прочь от хижины где-то внутри меня разрасталось, набирало силы нечто гулкое, пустое, страшное.
Будто заброшенный колодец.
Упадешь – пропадешь…
Дрекавак
Хоть зима и уступала нехотя свое место весне-красавице, но дни еще были короткими, а ночи тяжелыми и морозными. И потому идти мне приходилось небольшими переходами, чтобы засветло выплутать на какой-нибудь постой или деревеньку. Ранней весной заночевать в лесу – верная гибель. Зверь голодный, исхудалый вмиг порвет. Да и все лучше отоспаться в теплом амбаре, нежели под хвойными лапами на стылом еловом ковре.
С того времени, как я распрощался с Ладой, прошло без малого недели две, а я все брел и брел. Пусть и лежал мой путь через проезжие дороги, раскатанные санями за зиму, а все ж не так быстро приближался я к намеченной цели, как хотелось бы. Хотя, с другой стороны, все лучше, нежели тропами пробираться. Снег в чащах еще не сошел, а потому возиться по пояс в сугробах было б дело муторное.
– Часа два до сумерек, – прикинул я, мельком глянув на дальние верха леса, туда, где за мутным маревом дымки еле угадывался желтоватый блин солнца. – Должны поспеть.
– А то как же! – брякнул с посоха Горын. И тут же замолк.
Такое у нас случалось уже не в первый раз. Череп совершенно не мог взять в голову, зачем нам идти в капище ведунов и что может рассказать полезного «какой-то там старик», как выразился мой спутник. Я же был твердо уверен, что Баяну многое ведомо, а нет – так помочь советом может. В мудрость наставников я верил всегда. Как итог наших перебранок случалось так, что я огрызался, Горын не оставался в долгу – и мы надолго замолкали.
Так было и в этот раз, а потому я лишь неопределенно хмыкнул и зашагал себе дальше.
Нам свезло, что теперешняя дорога наша все больше лежала вдоль полей, а места этой части Руси были обжитые. Иначе блуждать бы незнамо сколько, обходя буераки да чащобы. Нечисть лесная хоть и впадала большей своей частью в спячку и вряд ли еще очухалась, а вот зверя стоило крепко опасаться.
Поршни мои добро похрустывали по мерзлой колее. Скользко было порой топать спешно, однако ж по пути местами уже виднелась и земля, еще черная и стылая. Почему-то, глядя на нее, я не радовался приходу весны, а невольно кутался в свой кожушок. Но в целом нечего было и жаловаться: шлось в охотку, легко, да и горячий завтрак, которым порадовали хозяева с последнего постоя, еще не весь сошел на нет. А коль случилась бы нужда, то в котомке между привычной поклажей удобно устроились несколько пирожков, завернутых в прожиренную тряпицу. Опять же хозяюшка расстаралась.
Вспоминая недавний привал и довольно щурясь, как кот, я все же порой с опаской прислушивался к себе. И было отчего.
Тревога брала меня все больше и больше, потому как тот маленький сгусток пустоты, что нет-нет да и проявлялся внутри меня за время постоя у Лады, сейчас с каждым днем набирал силу. Как голодный птенец, наглел он все больше, раззявливал свою бездонную пасть, требовал чего-то.
Эта тянущая, тягучая пустота медленно, но верно ширилась во мне, росла.
– Опять? – услышал я скрипучий голос Горына сверху.
Я поделился с ним своими опасениями сразу, как уверился, что странная дыра внутри не последствие несварения после очередной стылой похлебки. Тогда череп только пожевал костяной челюстью и буркнул: «Поглядим». И с тех пор, кажется, неотрывно следил за мной. Вот и сейчас, едва уловив мою тревогу, он безошибочно понял ее причину.
– Угу, – буркнул я, понимая, что, скорее всего, поменялся в лице.
Горын надолго замолчал, а я, решив не морочить себе голову пустыми тревогами, продолжил путь.
– Родное сердце, – вдруг внезапно гаркнул мой спутник. Да так, что я невольно подскочил, поскользнулся на ледяной кромке колеи и едва не завалился в ближайший овраг.
Горын же, нисколько не обращая внимания на мое бедственное положение и игнорируя злобный взгляд, продолжал:
– Я вот что подумал. А давай Лихо вызовем!
И я все же упал.
Поднимаясь и бранясь, я долго отряхивался от налипших комьев снега, а после накинулся на спутника:
– Да ты в своем уме? Ты вот знаешь, чего от нее ждать? Она обманщица, ей вокруг пальца обвести только в радость будет. Хочешь беду накликать? Или не для тебя, дурня, добрые люди придумали поговорку: «Не буди Лихо, пока оно тихо»? А? Совсем из ума выжил, последний разум в костяной твоей башке растрясся!
Я долго изгалялся и поносил Горына на чем свет стоит. Череп же слушал меня подозрительно спокойно и терпеливо, давая выговориться. Даже не препирался.
Когда же я иссяк и остался стоять, часто дыша паром, он заговорил:
– Молодец! Иногда надо дать слову волю. Для покоя внутреннего полезно, говорят, – вещал он неспешно, с легкими наставническими нотками. – А теперь подумай, кто может знать все лучше, чем та, что стояла у истоков? Я тебя уверяю, уж она-то точно ведает поболее, чем тот же Баян или чернокнижник, будь он неладен! Так не легче ли прознать все из первых уст? А уж тебя она не тронет… Не для того же вытаскивала из царства Кощея, чтобы на проселочной дороге сгубить.
– Может, и не для того, – хмуро ответил я. – А может… Мне неведомы ее планы. Да и в то, что смогу их разгадать, я не верю. Не беру я такую ношу на себя, потому как знаю, что я, как ни крути, мыслю как человек. И не разгадать вовек мне повадок и целей нечисти такой, как Лихо, что веками только тем и живет, что каверзы делает да козни строит. Нет, никак не возьмусь, потому как меру своим силам и уму знаю.
– Но коли… – начал было Горын, но я резко оборвал его.
– Никаких «коли»! Сказано «нет» – значит, нет. – Я перехватил сподручнее посох и вновь побрел по дороге. Чуть погодя я добавил спокойнее: – Может, ты и прав: мне она ничего не сделает. Пока играет со мной, пока нужен ей зачем-то. Да только не знаю я, чем в мире отзовется такой наш с ней разговор. Не знаю и проверять не хочу!
Горын, видимо не найдя, что ответить, шумно засопел.
Желтоватый блин солнца медленно полз вниз, к темнеющему частоколу далекого леса.
Еще не начало смеркаться, но день уже стал блеклым. Не прошло и получаса, как я завидел вдали вереницу дымков. Точнее, приметил их, скорее всего, Горын, но мне о том не сказал, продолжая опять дуться на своем насесте.
Деревенька оказалась совсем махонькая, подворий в пять, не более. Низенькие, еще порядком заваленные снегом крыши хаток смешно топорщились враскоряку, важно пыхтя сизым паром из копченых труб. Покосившиеся за зиму плетни и заборы шли одним проходом вдоль главной и единственной улочки. Но в центре селения все было чинно, важно, как в самых знатных острогах: на соборной площадке (площадью этот куцый вытоптыш локтей в двадцать в поперечнике я бы не решился назвать) расположилось с десяток столбов пращуров. Потемневшие рубленые лики смотрели на меня с деревянных истуканов. Молчали.
Прибрано здесь было с тщанием. Сразу видно, что местные очень чтили предков, а староста крепко следил за соблюдением порядка.
Я низко, в пояс, поклонился немым идолам, покопался в котомке и, выудив сухарик, возложил его на деревянную чашу. Мне не в тягость, а на хорошую дорогу гостинец оставить лишним не будет. Бегло прочитав наговор-напутку и решив, что на этом обрядовая часть закончена, я огляделся.
Особой надежды, что кто-то в такой час выйдет, у меня не было. Небось уже готовится стряпня под вечернюю трапезу, устраиваются домашние дела, успокаивается скотина, которую на зимовье загнали в пристройки… Вообразив себе подобный уют, я невольно сглотнул. Надо бы постучаться в какую избу, попросить угол на ночлег.