Русые, резанные по плечо волосы… Зеленые большие глаза…
Мне кажется, я хриплю ее имя.
Она грустно смотрит на меня. Лицо ее начинает идти пятнами, смазываться, будто по нему провели сажей. Волосы становятся белыми, тяжелая плетеная коса падает на грязные доски пола… ползет… ползет ко мне…
А Молчан все бьет и бьет…
…Непонятно, откуда вдруг на мшелом полу взялся корешок. Совсем небольшой – выбрался из-под зеленого влажного покрывала, показал свету древесный, измазанный землей бочок. Да так не вовремя, что чернокнижник разом налетел на него ногой, споткнулся, стал заваливаться вперед. И вроде несильно – упади на колени, прими удар на руки о землю, побранись на содранные ладони, да и делов-то. Но тут, как на беду, обе веревки-подпояски от кушака запутались вокруг ног, плотно обмотали полы черного кафтана. Будто спеленали. А вторая рука, та, что пустая, без ножа, возьми да и отстранись в сторону. И вроде как равновесие ловит, а будто, наоборот, вбок тянет.
И нож кривой так неудачно вверх стал лезвием задираться.
Прям беда.
Я смотрел, как колдун падает. Медленно, будто в киселе.
Вот он валится мешком на пол всем весом, не в силах сгладить удар. Вот рука с ножом хитрым ужом проскальзывает вниз, под телом.
Прямо к горлу.
И я уже понимал, что еще миг – и медная полоска войдет по рукоять под куцую черную бородку.
Я очень этого хотел. Жаждал. Я представлял пропавших, загубленных чернокнижником детей из Верес. Наверняка он совершил очень много зла. Наверняка.
Но я не смог. Я не сумел пересилить себя и убить человека.
Зная, что буду корить себя за это, но не в силах поступить иначе.
Легкое движение горячих пальцев – и лезвие ножа чуть уходит плашмя мимо горла.
Рассекая до кости щеку колдуна.
Страшный крик – и мир тут же возвращается в привычный свой ход. Потеряв интерес к происходящему, он расступается от хижины. Уходит духота.
Молчит внутри голос, но мне кажется, что я чувствую его довольное присутствие.
Корчится от боли на полу колдун, схватившись за лицо, заливая кровью мох.
Корчится.
Живой…
– У Мары всегда должен быть Кощей! – Худощавый мужчина в длинной черной хламиде стоял у самой опушки мрачного леса. Он глядел вслед удаляющемуся по наезженной дороге человеку.
Порой непроизвольно трогал двумя пальцами глубокий шрам, изрезавший лицо. Дергал щекой.
Путник уже давно скрылся за поворотом, а странный человек в черном все стоял, прислонившись к шершавому стволу громадной сосны. Смотрел вдаль, на заваливающийся за частокол леса закат.
– У Мары всегда должен быть Кощей, мой друг, – повторил он. – И если задумка верна, то наш ведун-богатырь убьет нынешнего хранителя Иглы, и тогда…
– Тогда следующим Кощеем станете вы! – раздался хриплый тоненький бас откуда-то от корней могучего дерева. Колдун даже не посмотрел вниз. Лишь кивнул.
– Да, мой маленький любитель пряников. Тогда следующим Кощеем стану я! Мой вклад зла в Пагубу уже достаточно велик, и я достоин того, чтобы Мара выбрала меня. Я достоин Бессмертия и Силы!
Человек тихо засмеялся.
Я тоже засмеялся, узнав в говорившем старого знакомца-чернокнижника. Я хохотал, приметив в его подельнике хлевника, того самого, так удачно принесшего мне записки Лады и рассказавшего все. Я буквально изнемогал от смеха, разглядев в удаляющемся путнике себя.
Забавы!
У каждого свои забавы, свои планы на глупого ведуна.
Этот, например, бородатый, которому я милостиво оставил шрам на всю рожу, метит в новые любимчики Мары…
– А у тебя?
Отсмеявшись, я оглянулся на голос.
На поваленном буреломе сидела Лихо. Такая, какой я помнил ее с нашей самой первой встречи в той несчастной деревне. Громадная нескладная баба, по какой-то своей причуде нарядившаяся в стог сена, обвесившаяся колокольцами-погонялами. Рогатая башка склонилась набок, оценивающе изучает меня единственным глазом. В шестипалых руках Лихо вертит что-то, но я не могу разобрать что.
– Что у меня? – недоуменно спрашиваю я, косясь на застывших чернокнижника и хлевника. Они никак не реагируют на нас, замерли. Только теперь я понимаю, что и солнце, то самое закатное солнце, что все пытается свалиться за острые края леса, никак не может этого сделать. Застряло.
Реальность становится нереальной.
– У тебя какие планы на себя, малыш? – почти ласково растолковывает мне Лихо.
– Спасти Ладу! – твердо заявляю я, все еще не понимая, в каком мороке я оказался. Опять одноглазая крутит?
– Достойно! – поддакивает баба с бурелома и широко улыбается. – А дальше? Домик на отшибе, помогать селянам в округе… Детишки потом пойдут. Маленькие ведунята, так?
– Т-так, – не совсем уверенно киваю я. Честно сказать, я никогда и не думал о том самом «когда-то». Привыкнув жить здесь и сейчас, не зная, где и когда окажется ведун Неждан на следующей неделе, я так же и шел на выручку любимой. Сладим беду, а там разберемся. Впрочем, какое дело до всего этого хитрой бестии? – А тебе что до того?
– Мне? Да ничего, дитятко. – Лихо всплеснула руками так искренне и рьяно, что чуть не выронила свою игрушку. – Одно только меня тревожит…
Она вдруг поднялась во весь свой немалый рост, нависла надо мной.
– Ты так и будешь колобродить вечность по кошмарам Кощея или все же начнешь спасать свою Ладушку?
Единственный глаз Лиха хитро блеснул почти рядом, и я вдруг вспомнил.
Край.
Круг камней в руинах.
Призраки былых Кощеев, утягивающих меня в свое кружение, и я, кричащий что-то Горыну…
Я обернулся на закат.
Фиолетово-розовое небо с рыжим пятном солнца.
Плохая мазня посредственного худоги…
Темнота.
Не та холодная страшная темнота небытия, а уютная домашняя тьма ночи. Когда хочется свернуться калачиком, ощутить еще теплое дыхание остывающей печки и, плотно прикрыв глаза, вслушиваться в свои мысли.
– В сказках… – Лихо говорит мягко, вкрадчиво, даже, как мне кажется, с какой-то нежностью. Хотя я вряд ли бы поверил, что эта коварная вечная тварь способна на искренние людские чувства. – В сказках всегда, когда спасаешь любимую, ты чем-то должен пожертвовать. Помнишь, как слагают былины гусляры да скоморохи: кто-то жертвует богатством, кто-то силой платит, кто-то родней, а кто-то и памятью…
Хорошо здесь. Мирно, мягко. И совсем неважно, где я нахожусь. Спокойно мне.
– А кто-то и муки претерпевает, что тоже жертва, если разобраться. – Голос ее баюкает, усыпляет, но я слушаю. Я понимаю, что это очень важно. Жизненно важно! Без этого не выбраться мне из пут Кощея. – Всегда надо платить. Интересно, а чем расквитались богатыри в былые времена?
– Силой брали! – неожиданно для себя отвечаю я.
– Силой, – задумчиво повторяет Лихо. – Силой – это хорошо. Это по-богатырски. Жаль только…
Тьма усмехается. Грустно как-то, печально.
– Жаль, что и за силу надо платить.
– Чем это? – в недоумении спрашиваю я.
– Не знаю, – отзывается темнота. – Например… счастьем. Подумай над этим, дитятко. Но то потом. Силы-то богатырской у тебя, подозреваю, нет, не вышел статью. А потому надо чем-то жертвовать. Только так Кощея одолеть можно. Чем заплатишь ты?
Я вскидываюсь, мечась во тьме, нервно выкрикиваю:
– Всем! Всем заплачу, что есть. Да только есть немного. Ни кола ни двора нет своих, не припас ничего на будущее, ничего своего нет, кроме ведогоня внутри. Души заветной.
Тьма молчит, тьма перестает быть уютной.
