Tony Sart – Нечисть. Лиходей. Книга 1 (страница 34)

И я вдруг понимаю, что получил ответ.

Значит, так тому и быть.

Всегда надо платить.

Ты помнишь? Мы пали в неведомой дали. И черной от горя казалась земля. Ты помнишь? Едва ли. Как нас убивали. Наполнили сталью, нутро бередя…

Боль была нестерпимой.

Боль рвала жилы, резала тысячей серпов, жгла угольями и драла когтями. Тело выло и кричало, но шло вперед. Твердо и уверенно.

А разум?

Разум горел не меньше тела. Он вырывался из череды мороков, из хоровода наваждений, разрывая раз за разом создаваемые перед ним миры, события, куски воспоминаний, осколки небылиц. Рассудок отказывался верить в услужливо подставленные кривды, отметал вразумительные доводы, проходил мимо предлагаемых жизней. Тех, где все хорошо и счастливо.

Они шли вперед молча и настырно. Терзаемые болью. Рука об руку.

Тело и разум.

Я шел вперед.

Ты брат мне по крови, ты брат мне по боли. Мы вместе с тобою идем через край. Закончим блужданья земною юдолью… Помянем, закусим. Еще наливай.

Это только сначала больно – вырывать из собственного тела ведогонь, дух, что жизнью тебя питает, твою искру заветную. Только сначала больно.

А потом… потом больнее во сто крат.

Но я упорно тянул из себя самую свою суть, переплавлял ее вместе с болью в силу, способную разорвать мороки Кощея, вернуться в мир, освободить Ладу. Надо чем-то жертвовать, одноглазая плутовка? Пусть будет так, я пожертвую! Даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни. Это хорошая цена за свободу.

Это хорошая цена, мертвец с водянистыми, почти белесыми глазами?

Когда-то, я верю, вернутся потери. Обнимем любимых, кого рядом нет. Но мечется смертник в измятой постели, Готовясь узнать самый главный ответ.

Прогорал ведогонь, пробивал мне путь к заветной цели, и я, почти ослепленный болью, не сразу понял, в какой момент внутри меня стал ярче и ярче разгораться лихой, шальной задор. Не сразу осознал, что все это время я сплетал жгучую силу души с наговором Дара Лихо. Они часть одного. Одного меня. Кровь не водица, как любят говорить Ведающие. Так и душа моя несет в себе бремя одноглазой родни. А потому звучит залихватский наговор, рвется наружу ведогонь, пляшет сердце.

И уже не так больно, не так страшно. Гуляй, ведун! Хорошо ж идем, лихо! Хоть в пляс пускайся!

Я вышел из морока внезапно, единым махом, вновь очнувшись на той самой поляне. Только теперь все здесь бушевало. Темное, почти черное небо громыхало далекими раскатами, клубясь круговертью туч. Земля гудела, песок шел волнами, будто речная гладь в непогоду. Камни руин ворочались, словно силясь проснуться, вырваться из недр, гулко урча невидимой утробой. А над ними в бессвязной чехарде метались призраки. Они разевали рты в неслышном крике, рвались друг сквозь друга, исчезали и вновь появлялись. Будто рой потревоженных шершней.

Край содрогался.

Я недобро глянул на трон с недвижным мертвецом. Поймал взгляд блеклых глаз и с нескрываемым удовольствием прочитал в них страх.

Лихой задор переполнял меня.

Шапку оземь!

Уж не знаю, для каких там подвигов готовили меня Ведающие, но я решу по-своему, и коли обрекли меня на Дар непрошеный, то по своему разумению и воспользуюсь им. Спасу любимую да и гадину древнюю сожгу. И будь что будет. Ради такого и душу спалить не жалко.

Жертву души я сплел с последним своим наговором.

До конца.

И всю свою злость, весь Дар Лиха и ведогонь я вложил в этот удар.

Прямо в недвижный оскал мертвеца.

 Ты помнишь – я знаю.                              Мы движемся к краю.  Того и гляди оскользнемся, но все ж  Тебя я найду, я тебя повидаю.  Запомни: мы – правда.                       Весь мир – просто ложь.

Я широко улыбнулся и щелкнул пальцами…

Пляшем!

Я понимал, что умираю. Знание это было спокойным и чужим. Утекали из тела последние крупицы ведогоня, уходил кураж Дара, силы мои впитывались частыми каплями в песок под ногами.

Но я еще мог слышать, как зашелся страшным, небывалым криком мертвец на троне. Мог видеть, как сухое тело стала бить частая дрожь. Под бледным пергаментом кожи начали проступать бугры, неравномерные наросты, заполняя собой былые пустоты. Вековая пыль сбивалась, стряхивалась, осыпаясь мукой. Дергались костяные пальцы, набухая, уплотняясь. Там, где еще миг назад была решетка ребер, теперь стали наползать, переплетаясь, неприятные кровавые ошметки. Они крепились к остову, затвердевали сухожилиями, наполнялись жгутами мышц. Вот уже и кожа перестала быть оттенков савана, наливаясь здоровым румянцем…

Жизнью.

Мертвеца колотило, как в падучей.

Хотя теперь от былого истлевшего трупа не осталось и следа: на троне бился в припадке высокий немолодой мужчина в древних доспехах.

А я оседал на песок, спиной сползая по камню, и чувствовал, как все медленнее и медленнее бьется мое сердце. Пока не услышал новый, другой стук.

Стук сердца Кощея.

Хватило и одного этого удара, чтобы через миг тело с троном исчезло.

Как не бывало.

– Белой невесте не нужен живой жених, – одними губами прошептал я, силясь улыбнуться. Перед глазами все плыло, но я все же смог разглядеть знакомый невысокий девичий силуэт вдали. Ту, кого бы я не спутал ни с кем и никогда.

Я лежал, привалившись к прохладному монолиту, и улыбался.

Получилось!

– Это ты что удумал? – В голосе Лиха слышалась неподдельная тревога. Я вновь оказался в той самой темноте, готовый остаться здесь навсегда. Я сдержал слово, спас любимую, а потому можно было и отдохнуть. Совсем чуть-чуть.

Я очень устал.

Но у темноты, кажется, были совершенно другие планы.

– Ишь ты, помирать он собрался. Мученик! Довольно, говорю! Весь ведогонь расплескаешь, дурень. Тебя не останови – так и сгинешь ни за грош!

Я хотел было отвернуться от назойливой бабы, но не мог понять, есть ли у меня тело.