Tony Sart – Нечисть. Лиходей. Книга 1 (страница 35)
Я открыл глаза.
Надо мной висело все то же серое небо с застывшими, неподвижными тучами. Знакомое небо Пограничья.
Попытавшись встать, я с удивлением обнаружил, что далось мне это легко. В теле не было ни боли, ни слабости, что оказалось весьма странно, потому как последнее, что я помнил (если не брать за правду всю ту череду видений, мороков и бреда, которые полоскали меня неведомо сколько), – так это то, что я тихо умирал на той проклятой поляне подле камня.
Для почти почившего и каким-то чудом выжившего ощущал я себя более чем бодро. Пошарив вокруг, я почти сразу обнаружил посох – и, к моей великой радости, с Горыном на нем. Череп молчал и только странно зыркал на меня.
Я хотел было сказать своему спутнику хоть что-то, но в этот момент краем глаза увидал берег озера. И застыл.
Сердце мое часто заколотилось, во рту пересохло, и я моментально забыл обо всем.
Возле самой воды, на краешке давешней лодки-долбленки сидела она.
Расположившись спиной ко мне, глядела вдаль, в стылый туман, теребя в руках какую-то вещицу. Хрупкая фигурка, покатые точеные плечи, криво резанные по плечо волосы, схваченные ведунским очельем, пыльная походная раскидка [13]…
Такая, как в первую нашу встречу.
Я вскочил на ноги, рванул вперед, не зная, да и не думая, что сказать, как сказать. Бежал, только и желая обнять ее, прижать к себе, стиснуть. И шептал:
– Лада, Лада…
Она услышала, повернулась.
И я буквально пропал в зеленых сполохах огромных глаз. Рухнув перед ней на колени, я осторожно, будто боясь повредить, тронул любаву за руку и все глядел, глядел в эти глаза, обласканный тихой, нежной улыбкой.
Глядел…
Вдруг в милом лице стало что-то неуловимо меняться. Сквозь кожу начали проступать черные пятна, расплываться по лбу, щекам, скулам. Сажа заполоняла собой все, погребая под черными разводами дорогие сердцу черты. Упали на лицо белесые локоны, страшно контрастируя с угольной маской.
Я с ужасом глядел на ягу, но миг-другой – и все разом исчезло. Будто смахнули с волшебного зеркальца былое видение.
Передо мной вновь была Лада, та самая, любимая.
Только теперь она грустно и виновато улыбалась:
– Нынче уж так, любый мой. – Она неопределенно махнула рукой, показывая на себя. – Всю меня ты спас, да только и Мара с собой гостинчик передала…
Я только кивнул и крепко-крепко обнял ойкнувшую Ладу.
Она была здесь, снова! Все остальное – потом.
Потом!
Коловертыш
С тех пор как мы покинули Пограничье, прошла, казалось, вечность.
Успели мы и пройти долгими дорогами, и хлебнуть напастей пути, и насладиться тихим счастьем воссоединения. Тем особым молчаливым чувством, когда достаточно лишь легкого прикосновения к руке, чтобы между двух людей все стало просто и понятно.
Селений сторонились: Лада нет-нет да и норовила обернуться страшной былой ягой. Шли черные пятна по лицу, белесые тонкие волосы разом спадали до пола. Еще миг – и вновь предстанет пред миром тощая старуха. Но нет, шла дрожью сажа, смазывалась, уходила, уступая место перепуганному и грустному девичьему лицу.
Мы старались не говорить про это.
Меряя шагами мерзлую грязь поздней осени, говорили о многом, думали да гадали, как дальше быть. По всему выходило, что не все сладилось на том острове Буяне.
Лада сама мало что помнила и понимала, говорила лишь, что в какое-то мгновение вырвало ее с ремесла яжьего, прямо посреди тропки в Лес вырвало, когда провожала она очередной ведогонь на ту сторону. Не довела, выходит. Помнила лишь, что острой, давно забытой болью дернуло в груди, понесло, закружило и… тьма. А очнулась уже на берегу сером… А там уж я все и сам знаю.
Я же поведал ей о том, как Кощей мороками меня рассудка почти лишил, как таскал, слово куклу-тряпичку, по обрывкам прошлого, мешая явь и вымысел. Поведал, как воспользовался я Даром Лиха, чтобы, выплавив свою душу, одолеть мертвеца венценосного, как без утайки расплескал я силу жизненную. Не утаил и то, что на самом краю одернула меня одноглазая, не дала до дна себя вычерпать, но и того хватило, чтобы страшным ударом обороть Кощея. Да и Ладу вытащить…
Слушала ведунка, кивала.
И мы шли дальше.
– Думаю я, Неждан, – вдруг тихо заговорила Лада на одном из привалов, – что нет мне теперь жизни былой среди людей.
Я опешил.
– Да как так-то? – начал было я, но Лада быстрым жестом остановила меня: мол, послушай прежде.
Кинула в костерок ветку, тряхнула короткими волосами.
– Не спеши браниться. – Она начала неторопливо, подбирая слова. – Я и так и эдак поглядеть на это старалась и вот что надумала. По всему выходит, что Лихо тебя в последний момент оборвала, за что я ей безмерно благодарна. Слишком страшной была бы цена вызволения моего. Да и сам подумай, что за злая шутка – вернуть меня, чтобы я всю жизнь жила мало того что без любого мне, так еще и зная, что жизнь эта дадена мне таким разменом! Коль доведется встретить твою… одноглазую, в ножки ей паду, благодарить буду.
Я буквально лишился речи, лишь сидел и открывал-закрывал рот. Меня хватило только на то, чтобы рьяно начать махать руками, переводя взгляд с Лады на торчащий в земле посох с Горыном. Но мой спутник благоразумно решил притвориться спящим.
– Я закончу, – коротко, с нажимом сказала ведунка, на корню пресекая мои готовые вот-вот вырваться негодования. – Да! В ножки бухнусь, и тебе советую. Спасла она нас. Для корысти или от своей привязанности, но спасла. Да только, сдается мне, то, что оборение Кощеево оборвало, то и меня не до конца вытянуло. Как осталась в тебе частица ведогоня твоего, так и во мне осталось что-то от меня той…
Она тревожно, не скрывая ужаса, махнула ладонью куда-то в лес, в ночную темень.
– Я ее… себя чувствую внутри. Силы крупицы остались, умения чуждые, чудные. Нет-нет да и нахлынет на меня оборотничество, будто мечется срезанный ломоть яги, наружу вырваться хочет, проявиться. – Лада чуть прикусила губу. – Остался во мне гостинец Мары, прикипел. Оттого и нет хода мне к людям более. Сдержать я своих метаний не могу, а сам понимаешь, Неждан, каждому не пояснишь, что я хорошая. Люди глазами мир взвешивают!
Мне оставалось лишь понуро кивнуть. Везде была права зеленоглазая моя ведунка. Поперек не попрешь.
– Одно жаль, что людям помогать не смогу, – вдруг с горечью выдохнула Лада.
И я поразился этой искренней печали: только недавно была обречена на вечное услужение в Пограничье, после вырвана силой из лап Кощея, выяснила, что быть ей всю жизнь оборотницей, в себе нося, словно груз тяжкий, остатки яги, а она… Она о людях переживает!
– О себе хоть подумай, – только и выдавил я.
Лада посмотрела мне прямо в глаза, улыбнулась и, придвинувшись ближе, нежно тронула маленькой ладошкой мою щеку.
– А о тебе кто подумает? – шепнула она.
Наши очелья коснулись друг друга.
Пришла зима, снежная и мягкая.
Когда выпали первые снега, накрыв пушистым белым покрывалом Русь, мы обосновались в небольшой хижине, на которую наткнулись в одной из глухих чащ. Мы давно выискивали что-то подобное: избушку в лесу, подальше от людских глаз, но в некоторой близости от каких-никаких селений. Благо подобных заброшенных хат было немало раскидано по буеракам, поскольку часто знахарки, старики-погодники или же доброветы-сноповязы [14] селятся от людей особняком. Не терпят таинства такого ремесла глаз праздных. А как помирает обитатель хижины, так больше в нее никто и не заезжает. Боятся местные прогневить нечисть подручную или, того хуже, накликать беду. Нам же такое жилище было в самый раз. Уж с небыльниками мы слад найдем. Да и Ладе место для житья нужно было, потому как если примелькается дикая оборотница на дорогах, то рано или поздно поедут княжьи молодцы погань изводить. А молва людская припишет ей и дыхание огненное, и смрад зловонный, от которого посевы гибнут, и чело осемью рогами. Любят у нас любому шороху клыки приделать.
Хатка оказалась хоть и небольшая, но уютная, ладно строенная. Тут давно уже не обитали, а потому все, от пузатой печи и до ставенок, покрылось плотным слоем грязи. Видать, обленился домовой. Но всего несколько дней упорного труда, и вот уже нутро печушки потрескивало дровишками, по избе разливалось мягкое тепло. Лада на правах новой хозяйки уже обшарила чулан и погреб, вытащив наружу немало полезных и занятных вещиц. По всему видать, прежняя обиталица хижины была знахаркой: кореньев, сухостоев и всяческих заготовок нашлось просто уйма.
Я развалился на лавке и с нескрываемым умилением наблюдал, как ведунка, рассевшись прямо на бревенчатом полу и окружив себя грудой добычи, с азартом и увлечением перебирает барахло. Я любовался каждым ее движением, каждым вдохом. Вернулась! Она снова со мной! Но где-то глубоко, очень глубоко внутри я все не мог избавиться от холодной пустоты, чего-то неясного, гулкого.