Последний звук будто утек, растворился выдохом.
– Ч-чую дух живой. – Голос блуждал между камней, появлялся то с одной стороны, то с другой. – Мы гостям всегда рады-ы…
Как завороженный, не в силах пошевелиться от охватившего меня ужаса, я смотрел, как под неспешный плеск голоса на поляну выходят духи. Почти прозрачные фигуры появлялись из марева, просачивались сквозь камни, выбирались из-под земли, поднимаясь будто по ступеням. Они лишь слегка угадывались, словно сотканные из дыма, но при этом я мог различить их одежды, броню, лица. Десятки давно ушедших призраков вставали в большой круг.
Они были очень разные: в диковинных доспехах или же длинных тканых одеяниях, молодые и старые, сутулые и статные, высокие и совсем коротышки. Такие разные, но все же я сразу ощутил и понял, что их объединяло, сковывало незримой, но нерушимой, как вечность, цепью.
Все они были Кощеями.
Давно ушедшими ли, побежденными ли, отвергнутыми ли владычицей Леса… неважно. Часть их навсегда оставалась здесь, была здесь. От самого сотворения Леса, от самого первого супруга Мары.
Вечность, почти бесконечность смотрела на меня из десятков водянистых, практически белесых глаз с призрачным огнем на самом дне. Точно таких же, как у старого мертвеца на троне.
И я сорвался.
Никак не готовили меня в капище к схваткам с бессмертными злодеями из былин. Да меня вообще к схваткам не готовили: ведуны знанием да смекалкой дело решают! Не лютоборец я, чтобы тягаться с погибелью, да еще и речи громкие вести на равных супротив врага. А потому я с надрывом, почти истерично заорал:
– Я за любимой пришел! – Голос мой дал петуха, взвизгнул сорвавшейся тетивой, смешно пискнув на исходе. – Отдавай!
Что сказать, не быть мне в легендах тех самых гусляров-выдумщиков. Не вышел ни делом, ни словом. Впрочем, а чего теперь терять-то?
Смолкли последние отголоски моего вскрика. Повисла тишина. Молчат застывшие кругом духи, молчит мертвец на троне, последний любимчик Мары.
Нет, не молчит уже.
– Раз пришел – забирай! – мечется между камнями голос-насмешка, дребезжит издевкой. – Коль сможеш-ш-шь…
И почти сразу ко мне метнулись призрачные фигуры, будто сорванные внезапным порывом ураганного ветра. Они били в меня своими туманными телами, пролетали насквозь, я ощущал их холодные останки духа всем своим нутром. Они врезались и врезались, отшвыривая меня на каменные осколки, загоняя во влажный песок, вколачивая в горло клочья желтого марева.
Уже почти теряя сознание и выпуская из рук посох, я все пытался прокричать что-то Горыну. Пытался – и не мог. Я даже не понимал, что́ так хотел сказать своему спутнику в этот последний миг.
И я провалился во мрак.
– Диву я даюсь с вас, ведунов. – Голос чужака был отталкивающий, раздражающий. Странная смесь скуки и издевки. – Ходите без цели, живете без цели. Помощь, опять-таки… Кому помогаете, неясно. Ни корысти в вас нет, ни жажды власти. Даже сметки торговой и то нет. Чтоб умение свое продать. Мол, избавлю от русалок за мешок муки или найду укорот на озорства домового за пригоршню монет.
– Ведуны в наем не идут и за мзду добра не делают. – Я старался говорить спокойно, хотя где-то и дал нервную трещину. – Коль кто захочет отблагодарить, не откажемся, а цену ставить не дело. Ты, добрый человек, коль поболтать о ремесле ведунском решил, так и скажи. Только, уж будь мил, кувшинчик новый мне закажи, что у меня без спросу попотчевал.
– Добрый. Человек, – задумчиво произнес незнакомец. Будто пробовал на вкус слова. Катал на языке, к нёбу прикладывал. – Добрый. Тут ты, ведун, неправ.
Я внимательнее пригляделся к чужаку. На лихого человека он похож не был, не та стать для разбойника-душегуба. Щуплый, узкоплечий. Тогда чего ж недобрый-то? Может, беда какая на сердце, оттого и хамит напускно, за бахвальством боль прячет да не знает, как поделиться?
Гость внимательно прищурился, усмехнулся зло.
– А вот ты добрый. Оттого и в других прежде всего добро ищешь, – будто читая мысли, прошипел он. Махнул неопределенно рукой, видимо, пытаясь изобразить добро. – А зря!
Он опустил на стол руку ладонью вверх. Странно так, неестественно. И я не сразу увидел, что в широком рукаве чужака началось какое-то шевеление. Будто копошился кто под черной тканью, силился выбраться на волю.
Я невольно отстранился: змея у него там, что ли? Не то чтобы я боялся гадов, но и быть укушенным ядовитой тварью не хотелось. А между тем копошение добралось уже до края рукава, тряпица вздыбилась, и по руке незнакомца стал выкарабкиваться маленький человечек. Нет, не человечек – чертик.
Кузутик!
Мелкий, не больше ладони…
Лес…
Лес?
Тот самый, куда попадают все честные люди? Так он действительно именно лес? Получается, что да. Значит, кто-то был здесь и, что самое главное, кто-то вернулся, чтобы рассказать, чтобы дать название?
Мысль была забавной.
Я огляделся.
Вокруг была обычная сосновая опушка, каких немало встречается на просторах Руси. В недоверии я приблизился к одному из деревьев и осторожно потрогал шершавую кору.
Ну что ж, если это и есть смерть, то не так уж и страшно.
Или?..
На меня кто-то смотрел – я ощутил это внезапно. Остро и ясно. Взгляд этот становился жгучим, нестерпимым, почти обжигающим. В ужасе я стал озираться, шарахаться между стволов, рыскать глазами по череде лесного частокола. Страх нарастал, чей-то взор теперь буквально пронзал меня, вырывал нутро наружу, разглядывал содержимое меня былого, меня… живого?
Я метался среди сосен, спотыкаясь, катясь кубарем, не в силах скрыться, спрятаться от незримого надзирателя. В голове ухали удары сердца, дыхание стало хриплым и сдавленным. Перед глазами поплыли красные пятна.
Кажется, я кричал. Отчаянно, истерично, вцепившись пальцами в волосы, срывая с себя очелье. И когда разум почти оставил меня, почти свалившись в пропасть безумия, я встретился глазами с терзающим меня взором.
Из-за случайной сосны выглядывал и смотрел на меня…
Заяц.
Маленький серый зверек.
С водянистыми, почти белесыми человеческими глазами.
Лес…
– Не мучь парня. Скажи ему, – вдруг очень серьезно и тихо буркнул череп.
Яга помедлила, коротко кивнула, тряхнув длиннющей косой, и повернулась ко мне.
Шагнула вдруг быстро, внезапно оказавшись рядом.
Прямо перед моим взором перекрывалась мазками черная сажа на лице яги.
– Не сразу теряет память яга, – сказала старуха. – Не сразу девичий образ лишь личиной становится без былого.
Я как завороженный смотрел на непрерывные мазки сажи, как угольные разводы сменяются раз за разом.
Раз за разом.
Раз.
Сквозь мешанину мазни с узкого черепа яги стали проступать человеческие черты. Расходилась нехотя черная сажа, впитывалась, пропуская вперед нежный образ, загорелую кожу.
Девушка.
Милое лицо, простое, приятное. Искры больших зеленых глаз. Рубленные по плечо волосы.
У меня сперло дыхание.
На меня смотрела Лада.
Грустно глядела, молчала…
– Представляешь, не было ничего! Хах! То-то была потеха!
Молчан заливисто смеется и с грохотом опускает свой пудовый кулак на стол. Дребезжат крынки и горшки, брага плещется на доски. Он хохочет так заразительно и искренне, что невольно я тоже начинаю улыбаться в ответ. Я ничего не понимаю, но согласно киваю и хихикаю. Мне тепло, уютно.
В корчме пахнет по́том, прогорклым салом, хмельным духом и копотью печи. Я вижу, что вокруг много народу, как бывает в праздник, но, как ни силюсь, не могу разглядеть ни одного лица. Обитатели заведения словно размыты, смазанны. Будто сажу растерли по белилам. Не разобрать. Как лицо яги… лицо Лады?
Молчан внезапно перестает смеяться. Смотрит прямо мне в глаза. Я тоже умолкаю. Тянусь к кружке.
– Ты навсегда останешься здесь! – негромко говорит мой друг, и в этом голосе я слышу странные дребезжащие насмешливые нотки. Они мне кажутся знакомыми.
– Я не против, Молчан! Здесь хорошая корчма, – пытаюсь отшутиться я, сам не до конца понимая, где это – «здесь». И если задуматься, то не припоминая, в каких я краях, как мы встретились с шумным другом, давно ли я тут…
Молчан кивает и вдруг хищно улыбается. Я видел пару раз у приятеля этот оскал. Так он вызверялся перед неизбежной дракой.
Через миг мир взрывается красным всплеском и болью. Рухнув с лавки, я падаю на пол, сбитый внезапным ударом. Рот заливает кровь из расквашенного носа, так что нечем дышать, но через мгновение мне уже не до этого. На меня садится Молчан и деловито начинает бить, превращая мое лицо в месиво. Я лишь дергаюсь от ударов, не в силах ни закрыться, ни кричать. На мгновение мне удается посмотреть вбок, туда, где среди безучастных ко всему происходящему мутных силуэтов я вдруг вижу ее.
