Tony Sart – Нечисть. Лиходей. Книга 1 (страница 23)
Разносить отвар по домам.
За моей спиной молчала толпа.
Кот Баюн
Долго ли, коротко ли, но мы все же выплутали к мрачным порогам, за которыми начиналось Пограничье. Точнее сказать, вышло все несколько дольше, чем я планировал: на одной из дорог Горын зачем-то напугал дозорный разъезд, выступив с неимоверно нудной, но познавательной речью об «укладе воинском и доблестном» князя Беримира. А потому мне пришлось доказывать, что я не малефик или чернокнижник, ряженный в ведуна. И что говорящий череп мне помощник в делах добрых. Но когда с трудом убежденные в моей добродетели дружинники прониклись расположением, то выяснилось, что дозор ведут они не от лихих людей, а высланы были, дабы извести некую тварь, что в окрестных лесах обитается. А дальше я их уже не слушал, понимая, что сведется все к тому, мол, как удачно послали пращуры им на пути ведуна, знать, добро дело сладится. И в обычной ситуации я с готовностью помог бы служивым, да только жгла теперь сердце мое погоня, след до ворога был взят, а тут…
Но и отказать я не мог. Не тому меня учили наставники, чтоб личное над мирским возвышать. Пошел я с дружинными. Пошел под нудное ворчание Горына.
И вышло так, что без малого неделю лазали мы вепрями-подранками по окрестным лесам да топям, искали, сами не зная кого. Пару раз налетали на диких упырей, тощих и слабых, да спугнули мавок у заводи. Но так ничего и не нашли. И потому, изрядно измотавшись, порешили мы идти каждый своей дорогой. На том и распрощались.
И вот спустя два дня и две ночи вышли мы с Горыном к заветной границе.
Знал я, что Пограничье простым людям, пока те живы, не разглядеть, не уразуметь – лишь когда время придет, то яга сама тебя проведет-провезет, ногой костяной переступит из живого в мертвое. Оно и к лучшему: нечего в серых лесах людям делать. Но говорят, что чуют каким-то забытым чутьем люди те овраги и чащи, что Пограничье скрывают, – будто морозным холодом даже в жаркий день их обдает, тревогой гонит прочь. Привирают небось.
Мы же с Горыном эту грань видели воочию. Я – потому как чутье ведунское с детства во мне взращивали, Горын… Горын – потому как оттуда и явился, да и вообще, неживой он вроде как.
И вот стояли мы на опушке, смотрели на то, как сырой и желтый осенний лес там, в глубине, искажался, сменялся на неестественно серую марь. И виделось, будто кривились, закручивались черные стволы деревьев, бугрилась таинственными провалами сухая земля, плыл, клубился туман. Блуждал, будто живой.
Раз побывав в Пограничье, я вдруг ощутил острое нежелание вновь ступать через край, делать этот шаг в запретную марь между живым и окончательно мертвым. Все во мне противилось, упиралось.
Я сжал руки в кулаки. До хруста.
«Ишь чего удумал, ведун! Малодушничать? Как на словах спасать любаву – так богатырь, а как ближе к делу – сразу зайцем?» – мысленно обругал я себя.
Горын безошибочно угадал мое настроение, громко, даже излишне громко спросил:
– Слушай, Неждан, вот интересно, а как богатыри через Пограничье ходили?
От неожиданного вопроса я слегка опешил. Мысли мои сбились в кучу. А действительно, как? Ладно мы, ведуны, между Былью и Небылью ходим, многое знаем, многое умеем, в том числе и как за край заглянуть, коль надо. Да и то нам не так просто тот шаг дается, свою плату выкладываем. А богатыри? И ведь не один случай был, не два. Выходит, знали добры молодцы какой-то секрет заветный?
Или нашептывал кто?
Раздумья сии да сам этот нелепый, внезапный вопрос так отвлекли меня от внутренних тревог, что я ухмыльнулся:
– Небось тоже вот таких друзей выкапывали, как ты. Или…
В каждой сказке, в каждой быличке, где доблестный удалец ехал выручать возлюбленную из логова Кощея, он держал путь до яги. Именно яга, когда-то похищенная и обращенная девушка, подсказывала и борение против бессмертного колдуна, и дорожку в темное царство. Коль добра была, конечно. Но как доходил богатырь до яги? Кто указывал путь до Избы да и приоткрывал тропинку в серые леса?
– А может, ведуны и водили, – вдруг закончил я мысль.
– Кто-то точно водил, – мудро изрек Горын. И добавил: – Пошли, что ли?
Я кивнул, смело двинувшись вперед. И вскоре вокруг нас сомкнулась бесцветная мертвенная кисея.
Мы вошли в Пограничье.
– Все же как они пробирались в предлесье? – не унимался уже битый час Горын, весело подпрыгивая на палке.
После недавних злоключений на поле череп очень полюбил верхушку посоха как место обитания. Оно и понятно: оттуда и вид был получше, нежели из-за седалища выглядывать, и на меня можно было свысока смотреть. Правда, завидя обозы или мирян в поле, я старался спрятать болтливую головеху. Но в остальное время он гордо восседал на древке.
– Были, видать, способы, – в очередной раз лениво отбрехивался я.
Вокруг нас застыло серое безмолвие Пограничья, скучное и выцветшее настолько, что казалось нереальным. Хоть здесь и не было солнца, но тени от черных стволов деревьев плясали, будто от множества костров. Метались сумбурно взад-вперед, дрожали. Туман под ногами клубился, закручивался в вихри. Чутье мое молчало, да и не могло тут быть никакого существа, ни живого ни мертвого, но все же будто что-то давило, клонило к земле. И внутри, где-то в кишках, ворочался неприятный клубок. Как будто закисших щей нахлебался.
– Были способы, – противно передразнил Горын. – Так и скажи, что не знаешь.
– И не знаю, – слегка обиделся я. – Где ж я говорил, что знаю?
Череп задумался, не нашелся, что ответить, и засопел.
Благо сопеть было во что.
Слушая шумные вдохи-выдохи, я все же решился спросить:
– Горын, а ты вот зачем эти звуки издаешь?
– Какие? – буркнул череп.
– Вот эти. – Я изобразил сопение. – Да и другие. Вдохи, глотки́, цоканья. Тебе же даже нечем это все делать.
Череп долго молчал. Мы прошли еще один овраг, и я уж думал, что он забыл про мой вопрос или просто уд на него положил, но тут мой спутник глухо отозвался:
– Нравится. – Немного помедлил и добавил: – Так кажется, будто живой.
Дальше мы шли молча.
Блуждания наши прервал невнятный шум, мигом привлекший внимание.
Оно и понятно, потому как это был единственный звук здесь. Даже своих шагов и дыхания я не различал, все словно утопало в блеклом мареве, а потому возня, доносившаяся от бурелома по левую от нас руку, была как тревожный рог в пограничном остроге.
Я вздрогнул, коротко глянул на Горына. Тот всем своим видом выразил недоумение. Вздохнув, я стал украдкой пробираться к источнику шума. Походя запустил руку под кожушок и рубаху, перебрал горсть оберегов, мигом разметав их в нужном порядке. Хоть и не чуял я опасности, но лучше оборониться.
«Лучше дерганый, живой, чем в коробочке домой», – вспомнились слова где-то услышанной песенки.
Полностью согласный с неизвестным автором этих строк, я выглянул из-за корней громадной поваленной сосны.
Там, среди тумана и тягучей пелены, копошилось какое-то яркое месиво. В этом тусклом многообразии мне оно показалось таким пестрым, таким режущим глаз, что я невольно прищурился. Это аляповатое, буквально сияющее нечто напомнило мне сказки про волшебную птицу Гамаюн. Мол, были когда-то на земле настолько могучие небыльники, что их кружение могло включать в себя целые обороты природы или даже миры. Были они владыками всех краев, и дальних и ближних. И вот на посылках у них были вещие птицы. И Гамаюн, одна из них, что знала все на свете, была самой пестрой и красивой. Да только нет уж больше ни великой той нечисти, ни дев волшебных.
Неужто и тут сказания древних да сказки не врали? Хотя тебе ли, ведун, удивляться, тебе ли на невидаль сетовать? Когда ты сам уж чуть ли не диво дивное.
Впрочем, мои мысли про странности бытия пришлось отложить. Клубы тумана вновь извернулись, ненадолго обнажив поляну, и я смог разглядеть пестрое пятно.
Никакая это, конечно же, была не Гамаюн. Прямо посреди серого леса в Пограничье, у дряхлой поваленной березы копошился человек. Живой. Это я учуял сразу. Обычный человек. Хотя вру, необычный.
То, что я сначала принял за яркое оперенье вещей птицы, при рассмотрении оказалось нарядом незнакомца. Честно сказать, таких богатых одежд я не видывал даже при княжьих трапезах да пирах. А уж доводилось бывать, столоваться. Глаза резал алый кафтан, часто и вычурно расшитый золотыми узорами, такими диковинными, что загляденье. Рыжие меха оторачивали ворот и шапку, настолько синюю, что впору летнему небу обзавидоваться. Из-под подола кафтана виднелись пестрые, в полоску шаровары. А на ногах красовались опять же алые сапоги, и даже из своего укрытия я видел, насколько мягкая выделка была у их кожи. Мужчина был подпоясан желтым, как осенняя листва, кушаком, поверх которого тянулась паутина оружных ремней и застежек. Снаряжен он был богато и обильно. На бедре красовалась сабля в дорогих, с каменьями ножнах. На петле – булава. За кушаком – небольшой топорик. Всем этим он и бряцал да громыхал, да еще доспехом, что теперь и пытался безуспешно надеть на все это великолепие.
Человек тихо бранился, и, судя по тому, что я мог расслышать, не на местных наречиях.
Бесермен, что ли? Гарип?