Tony Sart – Нечисть. Лиходей. Книга 1 (страница 22)

Смотрели они прямо на меня.

Нечасто наш брат-ведун сталкивается с шишигами, однако ж узнать речную бабку – дело несложное, уж больно выделяются они среди тощих болотниц и кикимор или же распухших мертвяков-утопляков. Маленькие, сплошь покрытые водяной грязью, илом и травой, горбатые да сутулые, больше походят они на кривую старушку, нежели на небыльника. Да к тому же, подобно многой дворовой нечисти, любят они подражать людям, наряжаться да прихорашиваться. Платья и украшения, конечно, в воде долго не выдержат, а потому умудряются шишиги наводить красоту из того, что под рукой. То серьги из рыбьих голов сделают, то бусы из раковых панцирей, а некоторые, говорят, из кувшинок себе дивные наряды мастерят. И не то чтобы очельники избегают речных бабок, просто… не шалят они особо, укорота не требуют да и сами на глаза не лезут. Строят свои домики-кочки, живут себе тихо, разве что гоняют тех, кто докучает излишне. Ну так то понять можно: кому по нраву будет, если у тебя пред порогом будут шастать зеваки?

Мне было интересно разглядывать теперь ночную хозяйку кочки, которая между тем уже выбралась на самую верхотуру кучи, сложила на дряблой темной груди худые длинные лапки, неказистые на фоне тыквообразного тельца, и, сев смешно, по-лягушачьи, пошамкала губами.

После чего ткнула в меня грязным пальцем и заклокотала:

– М-м-м, приш-шел, ведун. Уркх. Деревенские, – она мотнула лохматой головой в сторону урочища – видимо, имела в виду дворовую нечисть, – дали в‐в-весточку, что-о бродиш-шь здесь, вы-вынюхиваеш-шь.

Говорила шишига запинаясь, будто из-под воды, то и дело булькая. Я не спешил, понимал, что мое дело – слушать. Был я как никогда близок к разгадке странной хвори сельских мужичков, чуял всей душой.

Речная старуха глубоко набрала воздуха, широко открывая пасть и красуясь рядами редких, но крепких зубов. Такими и хребет рыбе перекусить можно, и сеть прочную. Пару раз плямкнула губищами, подобно щуке, на берег выброшенной, и вновь заговорила:

– Ты искал от-тветы? Я скаж-жшу, да только что тебе с того, уж-жш сам реш-шай. То муж-жичье, что нынче в забытье с-стонут, они з-зло сдела-али. П-плохое! – Она вновь немного подышала. – В ту но-очь, когда дом з-знах-харя сгорел, они тут б-были. Б-бражные все, лыка не в‐вязали. В-вон в тех з-зарослях х-хоронились. Пили мно-о-ого. Да всё ш-шептались, что надо, мол, дом мерт-твеца с-спалить. Будто от него все б-беды. Я слуш-шала, мне с к-кочки хорош-шо чуется. Уркх!

Она махнула зло рукой. Булькнула.

– Они как доп-пили последний кувш-шин, глядь, а уж соб-бираются ф-факела палить. А в хат-те же домовые, там же… Я и не утерпела, к-как выскочу. И давай их пон-носить на чем с-свет стоит. Ок-каянные! На меня к-кинулись, чуть кулаками не от-тходили. Нас-силу ноги унес-сла! Сижу напуганная под кочкой родн-ной, уркх, а они г-голос-сят, что и тебя, тварь, пожжем, всех вас вы-выведем под корень.

Шишига надолго замолчала. Молчал и я. Нечего было тут говорить, все лишним казалось. То, что хмельные дурни речную старуху обругали да чуть не побили, – то, конечно, непорядок, но неужто пустоголовые мужики решились сами округу спалить? Каждому ж ведомо, что такое на себя накликать можно, что и сам не отмоешься, и еще роду навредишь. И почти сразу мои мрачные мысли подтвердила заговорившая вновь карга:

– Покричали они да и уш-шли. Я думал-ла, уж-ш п-пронесло, да куда т-там. Еще ночь в полную влас-сть не вс-с-ступила до конца, не перев-валила за край, уркх, а я чую: паленым пот-тянуло. – Бабка грустно покачала головой, размахивая туда-сюда початками рогоза. – Я как в‐вынырнула из-под коч-чки, гляж-шу, а дом з-знахаря, хорош-ший был челов-век, вс-сегда мне гос-стинчик ос-ставлял на берегу, уж-же полых-хает вовс-сю. Да и камыш-ши мои с трех с-сторон занялис-сь. Не поз-забыли, вых-ходит, уваж-жили. Я с-сразу с-смекнула, что дурно дело, уп-плыла, зал-легла на дно пос-среди реки, а вот хатку мою пож-жгло… а уж-ж избу лекарс-скую да всех, кто внутри обитал, эх. Те дурни, мож-жет, потом и ураз-зумели, что нат-творили, да только ж с-содеянного наз-зад не воротиш-шь. А отвеч-чать за з-зло над-добно, ведун.

Не знал я, что ответить речной бабе. Всюду была права она, да только и оставлять мужиков-дурней нельзя было.

– Скажи, красавица, – хрипло спросил я, – какую хворь ты наслала на злодеев?

– Обороть хоч-чешь? – недобро прищурилась шишига.

– Хочу, – кивнул я честно. – Коль сгубить их удумали за дурость, то не втихую такое делать надобно. Пусть народ решает, как быть.

– Горет-ть они будут, ведун, – зашипела речная старуха, опасно подавшись вперед. – Как горел-ла неб-быль в доме знах-харя. Умер-реть не умрут, но и не оч-чнутся. Полых-хать будут внут-три себя. Веч-чно!

Я опешил от сказанного. Уж больно суровое было наказание. Шишига меж тем продолжала:

– Отв-вары я з-знаю вс-сякие, мне еще бабк-ка моя завещ-щала. Вот им-то на одном из пос-стоев в брагу и доб-бавила. Раз-з уж браж-шку любят. – Она противно захихикала, потирая руки.

По всему выходило, что, уговорившись с дворовой нечистью, решили отомстить дурням-пьяницам, да только, как по мне, уж больно заигрались и те и другие.

Сурово нахмурившись, я шагнул вперед и сказал недобро:

– Нет уж, красавица, давай по уму делать! А то знаю я, как будет. Одно за другое зацепится. Сгорят мужики, станет народ разъезжаться с перепугу, слухи пойдут злые по округе, а там и нагрянут княжьи ведуны да ратники искать правды, отчего это благостная деревня, что оброком всегда радовала, вдруг в упадок пришла. Коль я догадался, думаешь, умелые очельники, что на харчах у владыки, не дотумкают? Этим неважно, отчего мужики сгорели, им волю князя надо исполнять, уклад возвращать. И начнут почем зря изводить невидаль, а дальше что будет? Верно. Зацепят кого из лешаков или служек водяного, и те пойдут мир с ног на голову переворачивать. – Я ненадолго замолк, давая шишиге время для раздумий, а после продолжил: – А все потому, что, вместо того чтобы на суд людской это выставить, решили вы сами расправу чинить.

– Да что ж з-за суд такой буд-дет? Раз-зве с-свой с-своего накаж-жет? Челов-век за челов-века завс-сегда зас-ступится, – тоскливо протянула старуха.

– Ах если бы, – грустно вздохнул я. Но тут же вернул разговор в надобное мне русло: – Коль нужен будет людям лад с небылью местной, то по совести решат всё. Потому как ради дурней тоже рушить уклад да рисковать будущим всего селения не с руки. Люди не простаки, свою выгоду быстро прикинут. Но для того надобно знать им всю правду. А коль слово вам, небыльникам, нужно, то я буду тому порука. Стоит еще чего-то на Руси слово ведуна-очельника?

– С-стоит, – с легким сомнением согласилась шишига и нервно стала перебирать между пальцев ожерелье из рыбьих костей.

Я, уже порядком продрогший в воде, стараясь скрыть дрожь в голосе, сказал:

– А раз так, то говори, как хворь снять?

И речная старуха кивнула лохматой головой.

Светало, когда я, весь перемазанный в тине, мокрый и продрогший, брел по заросшей тропке к спящей деревне. В котомке уютно устроился целебный отвар, приготовленный шишигой и заботливо налитый в старый кувшин-утопец, сплошь покрытый ракушкой.

Силясь согреться, я то и дело подпрыгивал и размахивал взад-вперед руками, чем изрядно тревожил Горына, а из головы не лезла последняя фраза, брошенная в спину речной бабой:

– Слов-во твое, ведун, но с-смотри… коль не по с-совести реш-шат, а по кумовс-ству, то вс-се гореть буд-дут. Вс-се. И на тебе та бед-да тогда ос-станется!

Да уж, Неждан-очельник, удачно ты забрел в случайное урочище, ничего не скажешь. Хоть бы где покойно было.

– Вот именно поэтому я лесами и ходил с самого Пограничья, – буркнул я, стуча зубами. – Чтобы вот такую кашу не расхлебывать!

Горын только хохотнул с навершия столба. Весело ему было, злыдню.

Собравшиеся с рассветом еще сонные жители, которых я чуть ли не силой согнал на соборную площадь под свидетельство идолов пращуров, слушали меня сначала с недоумением, после с вниманием, а там уж и до гневного ропота дошло.

И вроде как негоже ведуну не верить, но и опираться лишь на слова какой-то нечисти, которая и не явилась вовсе после своего злодеяния, было не с руки. Но мне было то и без надобности, потому как главное для меня – это донести весть правдивую да причину хвори назвать.

А дальше уж пусть люди сами решают, что с мужиками делать.

Я поднял руку, пресекая гомон, и заговорил, вытащив из котомки заветный кувшин:

– Та же нечисть, что навела хворь, сделала и целебный отвар. В надежде на то, что по совести вы судить будете. Со зла они пожар учинили или же с бражной глупости – то вам решать, да только знайте, что следят за вами небыльники, следят до самого распоследнего хлевника! Многое взвешивайте, разумно. От решения вашего будущее деревни зависит. – Я поднял кувшин над головой. – Мужикам хворым я настой дам, а как придут в себя, то и собирайте вече, думайте, как им повиниться за загубленных домовых.

– А коль это отрава? – крикнул кто-то невидимый из толпы.

Я нахмурился.

– А коль вы так думаете про тех, кто рядом с вами обитает да веками вам помогает, то… может, и они про вас правы. Что заслуживаете вы мести лютой.

С этими словами я резко развернулся и пошел прочь.