Tony Sart – Дурак. Книга 3 (страница 17)

Хорошо так дернула, со знанием.

И отчего-то все вдруг притихли. Десятки взглядов устремились на малютку и сам староста сначала наклонил голову, а там и присел, дабы заглянуть в глаза девочке. Глеб тоже выглянул из-за спины тяти. Он весь обратился в слух. Мальчишка узнал в чумазой сестрицу Радки, и понятно было всем, коль малая набралась смелости выйти в круг гомонящих взрослых, то уж точно не для пустяка.

— Говори, — мягко, но властно сказал староста и постарался улыбнуться.

Девчушка, Глеб припомнил, что звали ее Ивочкой, обвела встревоженными глазищами селян, с миг помялась, но после нашла в себе отваги и выпалила тонким голоском:

— Мы сли, — из-за нескольких выпавших зубов Ивочка сямкала, но сейчас это никого не забавляло. — И вдлуг Аада вспомнила, сто оставила китю. Она мне сказала, сто она мигом обернется. Стоб я никому. А узе нет ее и нет.

— Куда она пошла? Где китю забыла? — сипло спросил староста с обмиранием в голосе. Он уже знал ответ.

— Так домой, — девочка развела руками, удивляясь непонятливости взрослых. — Домой и посла. Сказала сколо, а ее нет и нет. Я мамцу уже делгала, а она «иди, Ивоська, погуляй». А я маленькая…

Поток повествования малышки уже никто не слушал. Староста грозно смотрел на совсем притихшую и побледневшую Голубу, по видимому размышляя, не высказать ли все дуре про то, как надо за чадами следить, да что хорошо, что хромой острожник Пега не дотянул до этого дня, а вокруг уже набирал силу ураган паники. Кто-то горланил, что, мол, баба сама виновата. Кто-то предлагал отправиться в погоню, но на резонные вопросы, а пойдет ли он сам, умолкал. Кто-то просто нес околесицу. Бабы причитали, дети, не понимая, что происходит, плакали, и как-то за всем этим ускользнуло из виду то, что в толпе не хватало теперь еще кого-то.

А именно Глебушки, сына старосты.

Разве что любопытная белка, которая все это время сидела на ветке и с нетерпением ждала, когда шумные люди угомонятся и начнут класть на пенек вкусности, приметила, как в сумерках мелькнула белая сорочка.

Мелькнула и скрылась, будто пожратая мрачным ельником.

Глеб бежал со всех ног, ловко петляя по тропинке, перескакивая корни и коряги. Душный воздух забивал горло, но мальчик не чувствовал ни усталости, ни страха. Он страстно желал только одного — успеть! Уберечь Раду.

При каждом прыжке по бедру били красные ножны, придавая чуть уверенности, а в голове эхом звучал голос отца: «Потому как сила их не хочет просто так уходить, ищет она себе новую жизнь… Стоит только нашему Гвянчику, например, тронуть кого, и тут же сила перейдет к новому хозяину… Сила звать будет… манить, морочить…»

Глеб несся сквозь напиравшие сумерки.

Глупый мальчишеский порыв.

Бескрайние поля, которые порой весьма мало отличались от Ржавой Степи, все чаще стали перемежаться деревьями. Поначалу все больше чахлыми рощицами, но позже им на смену пришли и густые чащобы, и тенистые дубравы. А там уж стали появляться столь милые сердцу ели, березы да сосенки-красавицы. И только тогда Отер стал понимать, как не хватало ему таких родных просторов, привычных с детства, а потому не ценимых. Было в них что-то спокойное, вечное. Да и после злоключений в степях, полных смертельной опасности и ужасов, когда юноша и со счету сбился, сколько раз он стоял на краю гибели, земли Руси казались трижды милыми. Тридцать раз по три!

С той поры, как покинули они заставу, минуло не меньше седьмицы, и путники порядком уже удалились вглубь родных краев. Подальше от границ. Пробираться до отчих мест решили по нижним землям, вдоль кромки Невидали. Достаточно далеко от самых кордонов, но и так, чтобы выйти напрямки к Опашь-острогу. Путь пролегал неблизкий, но возвращение домой всегда идет как-то в охотку. Будто ветерок подталкивает в спину — резвее, странник, поспешай, обними родичей, улыбнись друзьям.

Но сколь бы не спешили соратники, а все ж не пройти без привалов да постоев долгих в дороге дальней. Вот и сейчас вышло так, что уже почти весь день брели они по тракту с лишь одним желанием — приметить вдали заветный дымок какого-нибудь селения. И в том была немалая корысть.

Дело в том, что последние припасы кончились еще вчера поутру, а потому животы путников урчали наперебой, подобно двум озлобленным псам. Однако, могло быть и еще хуже — ведь лишь собираясь в путь, поняли они, что не осталось при них ни медяшки. Благо надоумил дядька Отромунда сменять малахай да халат степнячий на припасы хоть какие, иначе пошли бы вообще впроголодь, да от ручья к ручью перебираясь. Юноша нехотя, но согласился — уж больно мил ему был подарок Ыгбея. Окончательно убедило его лишь ненавязчивое упоминание бирюка про стрелу летящую, да то, что следующий разъезд может не быть таким уж разборчивым.

Молодец повертел в задумчивости пальцем в дырке, что в малахае ратником была оставлена, и согласился.

Тем и жили все те дни. Однако ж всему приходит конец, и поутру оказалось, что на дне узелка остались лишь крошки сухие да жалкий обрез вяленки. И оттого у путников немало ухудшилось настроение.

Конечно, они попытали счастья в охоте, однако дело было так скверно, что даже дядька, бывалый ловец, не смог выследить ни одного зайчишки в поле. И только птица, словно глумясь, порхала над головами раздосадованных друзей.

А голод меж тем подпирал, царапал острыми коготками нутро.

И когда уже казалось, что судьба так и будет мотать их по полям да дорогам, все же чуры сжалились и послали на их пути небольшое урочище. Хоть сами путники чуть не прошли мимо такой милости — уж больно удачно спряталось селение перед небольшим лесочком за овражком так, что с тракта и не разглядеть. И еще тогда насторожиться бы путникам — не видно было ни дымка печного, не слышно гомона людского да скотины, но уж больно голод туманил разум и толкал вперед. А потому Отер и дядька только переглянулись и, не сговариваясь, поспешили к деревенской околице.

Их никто не встретил. Не выбежала вперед загодя неугомонная толпа детворы, не зашлись лаем дворовые собаки. Тишина.

Жалко скрипнула ставенка жидких ворот, больше подходящих загону, чем деревне, да и все. Вокруг не было ни души.

Юноша и дядька не спеша прошествовали по пыльной дороге прямиком до небольшой традиционной площадочки, на которой грустили в каменном кругу истуканы предков. Было их совсем немного, то ли сама деревенька была еще молода, то ли жгли ее дотла когда-то. Бывает такое, места все же неспокойные, далеко от высоких стен градов да столиц княжеств. Смотрели идолки деревянными грустными глазами на гостей нежданных, молчали.

Невольно поддавшись смутной тревоге, путники стали озираться по сторонам, выглядывать какую жизнь. Хоть вызнать, что же стряслось.

— Набежники что ли, аль разбойники-душегубцы? — негромко спросил через плечо Отер.

Дядька, который, видать, пришел в себя и потому стал вновь немногословным, как и прежде, только с сомнением хмыкнул. Не похоже, мол. Те бы уж пограбили, выволокли скарб из изб, беспорядок навели, схроны выискивая. А коль местные в леса сбежали, то и подожгли бы со злобы да лихости ради. Нет, целехонькое тут все было, нетронутое. Будто просто разом снялось все селение да и вышло прогуляться. Разве что скотину увели еще. Небось в какой овраг согнали.

Отер и дядька стали обходить кругом площадь, то и дело заглядывать через плетни на подворья да с опаской нырять в ближайшие овины, но и тут не сыскалось ни живых, ни мертвых.

— На мор тоже не похоже. И на исход. Деревенька-то не закапшивела. Вот говорю тебе, коль в избу какую загляну да печь трону, то теплая еще будет, — бормотал Отер, и с каждым словом в нем росло неприятное подозрение. Он гнал его от себя, сторонился, но оно подкрадывалось все ближе и ближе.

Пока не встало в полный рост за спиной.

Парню было достаточно одного взгляда на бирюка, чтобы понять — они подумали про одно и то же.

— Волшбарь исходит, — хрипло шепнул парень и стал затравленно озираться. Будто боялся, что вот-вот тот самый волшбарь выпрыгнет-выскочит, да как давай прямо перед ним исходить. До донца, значит. — Видишь хату?

Вместо ответа дядька только дернул бородой, указывая куда-то. Молодец глянул в нужном направлении и обомлел. Да, теперь сомнений не оставалось, и угораздило их оказаться в урочище, где прямо в это время умирал колдун. Небось местный знахарь или обрядник. Там, за небольшим полем да кустарником, который можно было лишь с натяжкой назвать леском, торчала хижина. И не было б в ней ничего приметного, коль не виднелась бы даже отсюда наспех разобранная крыша. Неведомые крушители (местные, кто ж еще) кое-как стащили настилы из соломы, свалили неряшливыми пуками, расковыряли балки, да тут же и приставили к стенам, а те, что не смогли выкорчевать, лишь изрубили топорами. От этого дом казался жалким и каким-то растрепанным. Да только так и надо было — тут селяне молодцы, не струсили, не сбежали раньше срока. Потому как понимали, что умирать колдун будет долго, но все же уйдет. А вот коль будет над ним крыша, то нипочем не исторгнуться силе. В землю уйдет. С болью, с криком. И незавидна будет тогда участь тех краев. Оттого и разворотили настил над домом. Небось тряслись так, что зуб на зуб не попадал.

Отер лишь несколько раз на своей памяти помнил исход колдунов, да и то лишь те, что в окрестных деревеньках были. В самом остроге-то не селятся чаклуны — и они сторонятся люда, и народу не по себе, когда такой человек рядом. Коль помощь нужна да отблагодарить, тогда пожалуйста, а чтобы перед глазами елозить. Дудки. Вот и тогда помнил юноша, что всей деревней на несколько дней прибивались жители в Опашь. Но особо удивляло не это, а то, что принимали их пуще родичей дорогих. Даже прижимистые обычно купцы да хмурые ушкуйники чуть не последним делились. Потому как все понимали, что нелегко сейчас беглецам. Тут тебе и знахаря аль волхва терять, да еще и упыря заполучить под боком можно. А то, что кого-то тот колдун за руку схватить может, про то и думать не хотелось. Вот так и выжидали, пока далекие крики стихнут в окрестности…