Tony Sart – Дурак. Книга 3 (страница 16)

Да и никто не обратил бы внимания на непоседу высоко над головами. Люди шли, по больше части глядя в землю. Оно и понятно — уж лучше смотреть под ноги, хвойник раззяв не прощает. Задумаешься, и тут же выскочит корявый корень. Иль запнешься, иль палец ушибешь. Ходи потом, хромай. Тут дело такое — пока до Пня Пневича не дошли да батюшке добра не оставили, вовсю смотреть надо, потому как еще вне кружения его, вне милости. А она нынче ох как потребна, ведь не менее трех дней по лесам колобродить, коль не больше…

Единственным, кто проводил взглядом белку-попрыгунью, был мальчонка. Шел он аккурат за высоким плечистым дядькой, видать, отцом, и от безделья глазел по сторонам. Шли они, надо сказать, не так чтоб долго, не далече пары часов от родной деревни, а только молодому сердцу уже успело опостылеть и лупить хворостиной жухлую траву на полях, и пугать встреченных на кромке леса ежиков, и ловко перескакивать склизкие даже в эту пору коряги. Да и ягоды тятя строго-настрого запретил рвать до Пня. Оттого и таращился малец на верхушки, белок считал. Был он конопат до такой степени, что россыпи рыжих веснушек уже не находилось места на загорелой физиономии. Всю эту красоту дополняли вздернутый нос, два блюдца голубых глазищ и слегка приоткрытый рот, отчего казалось окружающим, что парень постоянно витает в облаках. Одет мальчик был богаче прочих, да и то, что шел в первых рядах, давало понять, что был он из помета старосты или уважаемого в селе человека. К довесок небольшой ножик в дивных красных ножнах, что болтались на пояске (не веревке, как у прочих детей), и белая сорочка недвусмысленно намекали на статус. Спутанные волосы, однако, не знавали гребня, а простые лапти-топтуны могли говорить только о том, что тятя его давно махнул рукой на непоседу и давал тому волю лазать по округе с другой ребятней. Был он уже в той пограничной поре, когда вот-вот и доверят ему и копьецо короткое, и топор. Но все же в повадках сквозила детская порывистость.

Жеребенок.

Мальчик зевнул, слегка разморенный переходом, и слегка дернул идущего впереди отца за рукав.

— Тятя, мы от Пня Пневича сразу домой воротимся? — Он старался держаться взрослее (по крайней мере ему так казалось), но в только начинающем ломаться голоске сквозила растерянность и усталость.

Мужчина слегка обернулся, тряхнул черной, еще даже не начавшей седеть, бородой и мягко улыбнулся. Усищи его, забранные серебряными колечками в аккуратные косы, расползлись в стороны, как пологи шатра, обнажая ряд крепких зубов.

— В третий раз докучаешь ты мне этими распросами, Глебушка, — не сбавляя шаг, пробасил он и улыбнулся еще шире, заметив, как смутился малец от ласкового обращения. — Идем на поклон к лешему, чтобы приютил он нас на несколько дней. Чтобы зверь дикий не лез почем зря, чтобы деревом поваленным никого не зашибло, аль в овраге ногу не искалечил. Потому как переждать надобно нам. Говоришь, говоришь, а у тебя в одно ухо влетит, в другое вылетит. Память, что у глупой белки.

Батя хохотнул и кивнул в сторону дальней елки, на одной из лап которой раскачивалась в озорстве пушистая кроха. Мальчик даже пристально вгляделся в нее, уж не та ли егоза, что только недавно скакала по верхам? Но все же собрался, вернул разговор.

— Не гневись, тятя. Помню я, — важно сказал он, насупившись. — Что идем мы в лес хорониться, пока старый знахарь Гвянчик, что на отшибе за дикой рощей жил, дух не испустит. Да только в толк не возьму, зачем нам всем урочищем в такую даль тащиться? Неужто не могли по хаткам попрятаться да и всех делов?

Он ненадолго замолчал и добавил уже тише:

— Да и Гвянчик… Он добрый был. Всем помогал. И тебе, когда ты после набега только вернулся, раной долгой маялся. И Калику, когда того под телегой придавило. И Краснульке, девке со двора Кривлятых, когда окривела она от ссоры с кикиморой. И мамка в Лес уходила легко от настоев Гвянчика, без боли… — Он замолчал, часто задышал и шумно сглотнул, стараясь побороть подступающие слезы. Все же нельзя нюни распускать. Добавил хрипло: — Да много кому пособил. А мы его вот так бросили. Да и коль помрет он там один-одинешенек, то кто ж его изрубит, чтобы нежитью поганой не обратился?

Отец мальчика вздохнул, пропустил мальчишку вперед (благо тропинка расширилась, дала ход двоим). Положил широкую ладонь на плечо сына. Так и пошли дальше рядом.

— Понимаешь, Глеб, — на этот раз он обратился к мальцу серьезно, и тот притих, давно усвоив по интонациям тяти, когда разговор пойдет действительно важный. — Есть люди, которые носят знание, силу. И это не только колдуны да босорки, что норовят вред учинить. Это и знахари, и волхвы, и обрядники. Живут они с нами рядом, всегда готовы на помощь прийти. Ну то ты и сам разумеешь. Да вот только та сила, что внутри них, меняет их. Страшную цену платят люди знания за умение свое. Оттого после и умирают они долго, люто. Потому как сила их не хочет просто так уходить, ищет она себе новую жизнь. Вот оттого, как приходит пора такому человеку духом исходить — никому нельзя быть поблизости. Оттого и идем мы на то время подальше. Потому как будет сила звать любого, манить, морочить. Дабы привлечь к себе. А там уж… стоит только нашему Гвянчику, например, тронуть кого, и тут же сила перейдет к новому хозяину.

4. Сказ про земли родимые, путь неблизкий и избу без крыши (часть 2)

— Так разве ж плохо то? — изумился мальчишка, которому казалось весьма заманчивым уметь ворожить аль раны залечивать.

— Не добро, — грустно улыбнулся отец и потрепал сына по волосам. — Потому как знание это запирает дорогу к Лесу. То еще до раскола было. Человек, что свой век отжил, в Лес идет, под ручку с Ягой-проводницей. Колдуны же да знахари нипочем не найдут туда дорогу. Страшно умирают они, в муках. А после упырями стать могут.

— Так сейчас в Лес всем трудно путь найти, тятя, — тихо сказал Глеб.

— Теперь да, — грустно согласился отец. — Но мы верим, что все же можно.Что рано или поздно забредет туда ведогонь мечущийся, сыщет тропку. А людям знания путь туда заказан. Совсем.

— Так они же добро тоже творят, — изумился мальчик. — Ладно там чернокнижники аль ведьмы, но тот же Гвянчик. Он дед, конечно, с дурнинкой был, гонял нас бывало клюкой. Но так и мы помет козий в него кидали. Но благих дело-то он сделал не перечесть! Его-то за что, чтобы и в муках, и в упыри?

— Уклад такой, — пожал плечами отец. — Испокон веков так повелось. Уж никто и не упомнит, с чего вдруг. Оттого и дают слабину некоторые волшбари, заключают уговор с Пагубой проклятой. Чтобы избавить себя от мук страшных да после смерти не упырем стать, а колдуном мертвым. Умруном. На великое зло соглашаются.

Тят оборвал себя, нахмурился и добавил:

— Тю, что-то мы с тобой не про хорошее заговорили. Не к месту. Ничего, уйдет Гвянчик, а мы уж потом и проводим его, и серпик в домовинке поставим, чтобы упырем не вернулся. А пока, Глебушка, не тревожься. О, а вон и Пень Пневич. Пришли!

Мальчик в этот раз пропустил ласковое обращение отца мимо ушей и с открытым ртом уставился на открывшуюся полянку. В вечерних тенях на ней возвышался громадный остов пня. Некогда могучее дерево оставило от себя в земле лишь корявое почерневшее основание. Был он широк так, что, наверное, охватить его не смогли бы и пять таких, как тятя. Торчащие из земли коренья ветвились во все стороны, отчего Глебу сам пень жутко напоминал мизгиря. Замер, ждет.

Оторопевшего мальчишку отец со смехом подтолкнул в спину. Пошли, мол, герой. И людская толпа стала постепенно наполнять поляну, собираясь вокруг громадины. Теперь народ стал негромко гомонить, копошиться. Кто-то собрался уж было разворачивать гостинцы и проводить обряды да дары лешему, когда вдруг над лесом разнесся визгливый бабий крик:

— Пропала! Радочка пропала! Лапушка! Унесли, унесли лембои!

Толпа расступилась, и на поляну буквально выпала толстая баба. Глеб сразу признал в ней горластую жену острожника, хромого Пеги, Голубу. Известную на все урочище склочницу. Не раз она гоняла мальца от своих ворот. Но все больше потому как с недавних пор завел крепкую дружбу он с ее старшей дочкой — Радой. И от крика бабы у мальчишки все внутри сжалось.

Он с тревогой кинулся было к отцу, но тот и без него уже вышел вперед. Нахмурил брови и гаркнул так громко, что присмирела не только Голуба и все селяне, но даже и птицы вокруг:

— Цыть! Хватит напраслину возводить. Наболтаешь пустое сейчас так, что потом еще наши внуки будут у лешего прощения вымаливать. Где видела ее в последний раз, говори? Думай, баба!

И тут Голуба вдруг потупилась, замялась, и всем стало понятно, что скорее всего она давно уже шла да болтала с товарками, оставив все свое многочисленное потомство на заботу друг о друге.

Понял это и староста. Сложил руки на груди и выжидательно воззрился на бабу. Селяне стали обступать их. Уже все давно забыли про подношения, про долгий переход, и теперь в воздухе витал один вопрос — а куда ж делась девочка? И хорошо бы идти искать, да только вот-вот уже опустятся сумерки, а там и до ночи не более пары часов. Тревожный ропот стал набирать силу, и перерасти бы ему в гвалт, когда вперед, еле выбравшись из-за широких юбок Голубы, не протиснулась другая девчушка. Совсем кроха, малютка с длинными белесыми косами и невероятно чумазой мордочкой. Поначалу на нее никто и не обратил внимания, однако ж та набралась смелости, шагнула к отцу Глеба и дернула того за подол рубахи.