Тонино Гуэрра – Одиссея Тонино (страница 5)

Его она послушна воле. Испачкан ветер солью. Вздымает пену, гривы теребит У тысячи морских коней. Улисс с лицом окаменевшим За древко мачты ухватился, Пощечины смиренно принимает От пенистых игривых брызг воды. Два дня последних То двигались вперед. То возвращались вновь. Пока к крутому берегу их. Наконец, прибило. Зеленым. как салат, им остров показался. В пещерах наверху Гиганты обитали, деревьев выше. По острову Циклопы бродят Земля дрожит от тяжести шагов. И бабочки от страха покинули цветы. Улисс с друзьями спустили с лодки Вино в огромной бочке. Осмелились войти в пещеру — Она казалась больше, чем другие. Хотели подарить вино тому. Кто звался Полифемом. Он жил в пещере. Там в темноте обилие сыров По лавкам длинным разместилось. И каменные чаши в скалах. Залитые доверху молоком. Голодные солдаты-греки В них утонули с головами. Забыли все и пили до упаду.

В Романье особенно знаменит пещерный сыр. Отверстия в форме груши выдалбливали в скале со времен князей Малатеста. которые покоряли эти земли злаками и сырами. Пещеры тщательно маскировались от нежелательных похитителей. Совсем свежий сыр помещали в эти углубления, где он и созревал, приобретая легкий янтарный оттенок с пятнами плесени.

Мой отец любил пасту с фасолью[1]. В еще дымящуюся тарелку сыпал тертый ароматный сыр с резким запахом. Кусочек пещерного сыра всегда носил с собой в маленьком кармане жилета. Иногда вынимал и нюхал его дикий запах, когда ехал в горы продавать свои фрукты и зелень. Он часто брал и меня, маленького, усаживая на телегу. Я слезал с нее, потому что мне хотелось идти рядом. Тогда он давал понюхать осколок пещерного сыра. Его аромат тотчас снимал пелену сна с моих глаз.

Однажды и Андрей ребенком поехал со своим отцом, великим поэтом Арсением Тарковским, в Махачкалу на дни культуры в Дагестане. И рассказал мне об этом путешествии. На сцене театра собрались деятели культуры и коммунистическое руководство, приехавшее из Москвы.

Среди них был и отец Андрея, род которого берет свое начало в Дагестане. В какой-то момент бесшумно отворилась дверь и показались странные фигуры двух старых горцев, одетых в национальные платья, возможно, военную форму. Они устали, и их одежда была в пыли. Двое молча направились по длинной красной дорожке к сцене и по ступенькам поднялись на нее. Из всех сидящих опознали отца Тарковского и, подойдя, преклонили перед ним колени, целуя края одежды.

Поэт, ошеломленный этим неожиданным знаком почтения, жестом поблагодарил старых воинов, и Андрей увидел, как отец сильно побледнел. Старики так же молча повернулись и в полной тишине гордо покинули зал, унося на себе не только дорожную пыль, но и пыль памяти.

Должен сказать, что много времени спустя, я почувствовал себя тем же старым воином из Дагестана, когда в Москве в 1988 году увидел отца Тарковского, сидящим за столиком в Доме ветеранов кино. Рядом с ним была его последняя жена, и она уже очень пожилая светловолосая женщина. Его сын Андрей совсем недавно умер. Я подошел к столу, ноги не хотели нести меня от растерянности и глубокого уважения, которое испытывал к этому человеку. Он сразу понял. кто я. Его лицо сморщилось от боли и сделалось похожим на восточную маску. Я быстро отвернулся и стал смотреть через окно в сад, чтобы не поддаться самому глубокой грусти. Еще и потому, что нежным и смиренным жестом он гладил мою руку, которой я облокотился о стол. Жест благодарности тому, кто видел его сына Андрея в последние годы жизни. И не сказав ни слова, я повернулся и медленно отходил от стола.

Внезапно воздух задрожал от криков, В пещеру стадо загонял Циклоп: По ветру уши у овец И блеяние жалкое от боли В ответ ударам. Над кучей сбившегося стада Показывается голова Невиданного чудища. С глубокой прорезью На грубой коже вместо рта. С остатками сыров и мяса на губах. На лбу лишь глаз один. Большой, как круглые часы На станции у старого вокзала. Огромный черный шар С провалом белым Пугает, блеском ослепляя.

Едва я наклонился поднять дикую сливу в жухлой траве тропинки, как услышал чьи-то шаги. Они наверняка доносились от сухого подлеска. Я обернулся и увидел Ремоне. Впервые. Шел он медленно. Высокий и довольно грузный, он ширился книзу неожиданными округлостями. Ремоне походил на большое доисторическое животное, ведомое запахом. Огромные, как листья инжира, уши не собирали более ни человеческих голосов, ни звуков. До него, возможно, долетали далекие и понятные только ему загадочные сигналы. Рассеянный взгляд видел собственные миражи, не замечая ничего вокруг. Крикнул: «Добрый день, синьор Ремо!»

Казалось, я плеснул тишиной в окаменевшую мягкость его лица. Оно выражало лишь полное равнодушие и отрешенность от этого мира. С его губ скатилось едва слышное бормотание, подобное глухому рокоту водопада.

Зачарованные глаза выглядывали из распухшего тела. В них еще жили далекие отблески памяти.

Скот сразу же улегся На кучках высохшей травы. Теперь гигант стал виден Во весь свой рост. Над ними возвышался, как Храм, по ногам ползли улитки вверх.