Тонино Гуэрра – Одиссея Тонино (страница 14)

Мой отец вовсе не желал, чтобы я слушал грохочущую музыку негров. Мешанину звуков, которые нельзя было сравнить с мелодиями Верди или Пуччини. Он пел оперы по воскресеньям в траттории, возле которой играли в боччи[2].

В ту пору мне было лет пятнадцать, и я обожал Армстронга и Дюка Эллингтона. Они соответствовали моим рваным и беспорядочным мыслям, которые тотчас же прояснялись от этих синкопированных звуков. Поначалу беспорядочные шумы, полные то мощного звучания, то затихающие. Это совсем не походило на привычные мотивы. Нехоженые тропы, открывающие новую загадочную гармонию в моих смятенных ощущениях.

Когда уже двадцатилетним, оставив впервые застенки лагеря в Германии, я шел по лесу в высокой траве, внезапно возник передо мной танк. Он двигался на меня. Я поднял вверх дрожащие руки, но тотчас наверху откинулась крышка люка. Показался негр и вместе с ним из железного нутра лился голос Армстронга. Он пел: «I can give you anything about baby». Я заплакал, думая о моем отце.

Себя, однако, повелел Улисс К высокой мачте крепко привязать. Он любопытству дверь не затворял Ни разу в жизни. Нежнее становились голоса сирен. Лились, как мед. Он вслушивался в них: От радости дрожало сердце. Взывал к друзьям освободить его — Закрытые не слышат уши: Гребут, не поднимая головы. Сходил с ума. Веревки телом рвал, Раскачивая мачту. Вперед согнулся, старался зубами Узлы разъять. Тем временем проходят перед ним Сирены, Собою позволяя любоваться. Их голоса скользят По коже. Истертой в кровь, и вместе с нею Вниз стекают. Друзьям проклятья посылают, Покуда лик не надает на грудь Без признаков единых жизни.

Я вспомнил, как в Грузии мы с женой искали «музыкальное ущелье» — впадину, поросшую травой, куда доходили шумы и звуки из самых отдаленных мест. Мы оказались там вечером к концу лета. Было жарко, и свет омывал очертания окружавших нас гор. Донесся шум дождя, который шел где-то возле Зугдиди за сотню километров отсюда. Какими тропами бежали звуки, чтобы добраться до маленького ущелья? Столетний грузин, который жил на самом краю оврага, поведал, что сюда доносится не только гул шторма с Черного моря, но и волны тишины, что царит перед заснеженными лесами.

Немногие исследователи этого странного явления обнаружили извилистую трещину. Она тянулась от ущелья, соединяясь с другими, через весь горный хребет, до чайных плантаций у самого моря.

Словом, это инструмент, лучше назвать его каменной музыкальной шкатулкой, поросшей влажной вечнозеленой травой.

Друзья как только замечают: Улисс в крови и чувства потерял, Отвязывают вмиг И расстилают ткань чистую. Его поверх кладут. Чтоб разбудить, его зовут, Морской водой все тело обмывают, Чтоб раны залечить. С трудом Улисс раздвинул веки, Не больше щели на ракушке. Растерянно всю лодку оглядел И понял, что приблизилась она К Сицилии, ее брегам желанным. Там множество паслось коров С быками белыми Среди травы высокой За берегом песчаным сразу. К Улиссу разум возвратился. Спешит друзьям поведать тайну. Бог Солнца тех зверей властитель, Они ему принадлежат. Кто тронет их, Беда случится Непредсказуемее страшных бед. Солдаты на берег сошли, И отдыхать устроились в тени У зарослей прибрежных, Увешанных плодами дикими. Улисс луг с мягкою травою отыскал, Она его покой оберегала, Покуда не проспал чуть больше часа. К несчастью, не сомкнули глаз солдаты: