Тонино Гуэрра – Одиссея Тонино (страница 13)

Не ведал ты, Кем был И кто ты есть. Особенность цветка знал лишь Улисс — Он не спешил его плодов отведать. Друзья его наелись до упаду. Стал неразборчив их язык: Болтали с курами И целовали камни, Выкрикивали цифры наугад, Не знали более, куда идти. В те дни дождь простынями воды Деревья покрывал. Прозрачными накидками на них Казались листья. Дурманом лотоса опьянены, Стволы деревьев греки обнимали. Вода дождя скользила по телам, Застывшим, словно камень.

Уже много лет как большие павильоны сумасшедшего дома в Риме почти совсем опустели после реформы психиатра Базалья. Мир, за которым с интересом наблюдал Феллини, думая о будущем фильме. Первый раз, когда мы вошли в огромные пустые помещения с забытыми поржавевшими приборами, Феллини увидел свое лицо отраженным в зеркале, которое висело на стене длинного коридора, — месте зимних прогулок заключенных здесь больных. Забытый бюст благодетеля, пожертвовавшего деньги на строительство этих павильонов в начале прошлого века, был задвинут к правой стене. С левой стороны — одинаковые окна, закрытые выцветшими занавесками, напоминавшими, скорее, желтую паутину, впускали туманный пыльный свет. В этой дымке мы и увидели огромную женщину в халате рядом с высоким стариком, одетым во все темное и с широкополой шляпой на голове. Они отмеривали шаги с видимой целью и настойчивостью. Прошли мимо нас, даже на взглянув в конец коридора, заставленного старым шкафом с оторванными дверцами. И тут оба развернулись и направились назад. И это продолжалось целый час. Женщина не позволяла ни приблизиться к старцу, ни обменяться взглядом с ним. Старый человек шел гордо и глядел вдаль, не замечая ни нас, ни стен. Он сам задавал ритм их шагу без передышки. После от санитара мы узнали, что это был еврей-эмигрант, сошедший с ума в аэропорту в день, когда узнал, что семья решила ехать в Америку.

Он покинул Россию, чтобы попасть в Иерусалим и никуда более. В тот день мы с Федерико молча пустились за ними вслед. Феллини прошептал мне: «Как было бы великолепно, если бы и наш герой отправился в это сумасшедшее путешествие». Заметили, что старик чертил палочкой на стене, когда добирался до конца. Стена походила на страничку из школьной тетради. Нам стало ясно, что он пытался преодолеть пешком все те километры, которые отделяли Рим от Иерусалима.

Задолго до него больные или старые люди совершали паломничество, не покидая дома, по лабиринтам церкви. Спустя два месяца Феллини рассказал мне, что вернулся в сумасшедший дом в день, когда оба путника достигли Иерусалима. Он стоял за спиной старика, когда тот совершал свои последние шаги. Стена была теперь сплошь покрыта знаками; он упал на колени и его лицо просветлело от счастья. Он был, наконец, перед Стеной Плача.

Не выдержал Улисс однажды утром. Устав от обезумевших солдат, Он каждого связал, По одному тащил их к морю. Канаты открепил — Они у берега держали лодку. Вмиг оказались в открытом море. В руках застыли весла у солдат: Не помнили, как с ними управляться. Кричали: «Кто ты таков, куда идем?» Беспамятные дни, неразбериха, А судну надо б плыть вперед… Покамест в ком-то не проснется память, События и имя возвернет. Блуждающие взгляды постепенно Вновь обретали смысл. Прощения добиться от Улисса Им было нелегко. В их сторону он вовсе не смотрел Или плевал в лицо.

Пошла уж пятая весна. Ночами звезды в море отражались. И думалось, что расцвели ромашки.

Улисс сам у руля. Спокойно море. Гладь до горизонта. Он вспомнил, Как ребенком мама Впервые к морю повела Увидеть и ногой вступить. Вода холодной показалась, Заплакал он. А мама пела. И слезы высыхали сами. Ту песню слышал и теперь Улисс. Казалось, в памяти мотив остался. Однако легкие порывы ветра Издалека несли им голоса. И сразу понял он, Что пели им сирены. Всем приказал наглухо хоть тряпками, Хоть воском Уши заложить. Так, чтобы песен тех не слышать.