Тонино Гуэрра – Одиссея Тонино (страница 16)

На верхней палубе готовят моряки Улиссу отдых, Расстелив ткань белую. Чтобы улечься мог и видеть небо. Смотрел и дожидался журавлей. Что с острова его летели. И, правда, видит в небе белых птиц. В полете лодки чуть коснулись, Приветствуя его. Во сне иль наяву, Поскольку жил во сне. Тем временем добрались моряки до цели. Вошли в залив на Итаке. На Родину во сне он возвратился. Улисса не будили, перенесли на остров, В тень уложили, укрыв. Баюкала его, как в колыбели, родная Итака.

Песнь Свинопаса / Canto di Eumeo

Когда мне, едва живому, в обносках, удалось, наконец, в товарном вагоне добраться до вокзала родного городка, я не знал, были ли еще все мои живы. Я хорошо помнил последнюю встречу с моей матерью Пенелопой до моего плена. Фашисты тогда передали меня немцам.

Она хотела, чтобы я прочел только что написанное ею завещание, поскольку фронт угрожающе приближался. Она не обучалась грамоте, однако обслуживала мессу каждый божий день в четыре утра в церкви при больнице. Говорила на свойственной лишь ей латыни — к каждому слову на диалекте прибавляя латинское «-ус».

Когда однажды сказал ей: «Ваш язык никто не понимает», она посмотрела на меня с нежностью и, указывая пальцем на небо, ответила: «Он меня понимает», с другой стороны, моя Пенелопа не знала и итальянского языка — это я учил ее читать и писать.

Когда, наконец, вручила мне лист со своим завещанием, у меня сложилось впечатление, что держу в руках римский мемориал. Там крупными буквами было написано: «Завещеваю[4] все мое добро мужу моему с тем, чтобы делал все, что ему угодно». Подписано: «Пенелопе Карабини». Все ее имущество состояло из сорока дырявых кастрюль, в которых разводила свои цветы.

В то воскресное утро я остановился сразу же в начале аллеи, но тут же поспешил назад к начальнику станции, что ходил под навесом по перрону в служебном одеянии. Хотел узнать, что происходило тут во время войны. Он ответил, что в городке не случилось ничего особенного, и родители мои были живы.

Последние сто метров мама повисла у меня на шее, не отпуская. Я боялся встречи с отцом. Знал, что он не выносил нежностей, особенно проявления их перед другими. В то утро вокруг меня была толпа любопытных. Он ждал меня перед дверью у входа в дом, не выпуская сигары изо рта. Я остановился в четырех метрах от него. Наконец, он вынимает сигару изо рта и спрашивает: «Ты ел?» «Да, конечно. Я всегда был сыт», — отвечаю. А он проходит мимо меня, не оглядываясь, неведомо куда, чтобы спрятать свое волнение.

По возвращении меня более всего поразили тени. У нас они были гораздо темнее, чем в Германии в тот год бледного солнца. Я тотчас же направился к колокольне, чтобы увидеть тень от нее, и, как в детстве, прошел по этому черному прямому профилю, не нарушая его.

И просыпается Улисс внутри тумана, В нем все сокрылось, И понять не в силах. На корабле своем или на землю сошел. Топа он встал, прислушиваться начал, Во взвешенной пыли тумана Искал хоть чей-то голос или звук. Хотел увериться. где он теперь, В каком он мире. Стояла тишина, где можно было Услышать муху, если б пролетала, Как весть благая, аромат травы Донесся до него. Узнал он запах — Росла повсюду вольно скальфанина На Родине его. Тогда сказал себе: «Я дома». И в тот же миг шаги услышал. Неведомо кто приближался, Мог быть и зверь, кабан, к примеру, Глазами в толщь тумана впился, Во влажную его прозрачность. И перед ним возник Пастух, как темное пятно. Он не замедлил тотчас воплотиться В Минерву, богиню мудрую. Туман исчез — Узнал он Землю свою — И на колени пал, И начал целовать. Богиня поспешила проснувшуюся радость погасить: Поведала, что не ему теперь Подвластен остров. Другие правят — Нелегко изжить. Призвать необходимо Умение быть осторожным, к хитрости прибегнуть И, наконец, избавиться совсем.

Мы двигались с Тарковским по Италии в поисках натуры для будущего фильма. Наступила уже осень, деревья пожелтели, и на нас иногда падали сорванные ветром листья. Мы их собирали, радуясь цвету.

Несколько раз я замечал, что он останавливался в одиночестве перед только что вспаханными полями. Это случилось и вблизи Сорренто, и за городом Лечче, и несколько раз недалеко от Пьенцы. Тосканский город одного лишь архитектора.