Tommy Glub – Развод. Одержимость Шахова (страница 31)

Я даже не сразу замечаю, как Сергей наклоняется ко мне ближе. Его тень ложится на мое плечо, дыхание чуть касается кожи, и я замираю. Голос звучит тихо, чуть ниже шепота, но в нем нет колебаний — только теплая, тяжелая тяжесть того, что не сказано годами:

— Прости.

Одно единственное слово. Простое, как выдох. Но оно вонзается в грудь остро, разрывая спокойствие, будто выдергивает из прошлого иглу, о которой я почти забыла. Внутри все сжимается — память вспыхивает резко и больно, оседает где-то под ребрами горьким вкусом. В горле моментально пересыхает.

Я не отвечаю сразу. Нужно время, чтобы собраться. Чтобы снова надеть на себя ту ровность, за которой можно спрятаться. Потом, медленно, я поднимаю глаза и смотрю прямо на него.

— Я уже простила, Сергей.

Мои слова звучат спокойно, ровно, но с ледяной четкостью. Потому что я уверена в том, что говорю.

— Но это ничего не меняет. Мы не будем вместе снова.

Он не двигается. Только глаза становятся темнее, глубже. Но он молчит. И это молчание говорит больше, чем любые попытки оправдаться.

Он смотрит на меня несколько долгих, затяжных мгновений. Его взгляд — утомленный, выцветший, словно тронутый временем. В глубине глаз — тень боли, тонкая, почти невидимая, как рубец, который уже не болит, но напоминает о себе. И еще — принятие. Спокойное, смиренное, будто он уже знал, каким будет мой ответ, и просто ждал, когда я произнесу его вслух.

Сергей чуть кивает — еле заметно, почти в никуда. Он молча принимает мои слова, как холодную воду на ту самую рану, и откидывается на спинку. Свет гирлянды скользит по его лицу, высвечивая усталые тени под глазами, сжатые губы, напряженные скулы. Он смотрит вдаль — туда, где темнеет сад.

Я отворачиваюсь. Листва рядом чуть шелестит, словно перебирает чьи-то секреты. Но вместо успокоения приходит глухое, настойчивое нытье в груди. Сердце будто знает — решение верное, но от этого не становится легче. Сердце не согласно с мозгом. Терраса, еще минуту назад такая уютная, с ее мягким светом и пряным воздухом, вдруг кажется душной и слишком тесной, словно появились невидимые.

Настя, как будто уловив перемену во мне, мягко касается моей руки. И мне эта поддержка сейчас так нужна, что я моментально улыбаюсь.

— Пойдем, Лер, — говорит она почти шепотом, но в голосе звучит уверенность. — Пройдемся немного? Я еще не видела ваш сад, а он такой красивый кажется…

Я смотрю на нее с благодарностью, и медленно киваю. Мои ноги едва слушаются, но я поднимаюсь. Мы с Настей уходим чуть вглубь сада, туда, где деревья отбрасывают длинные тени, а дорожка теряется в зелени. Позади остаются мужчины, их силуэты растворяются в полумраке, в тишине, наполненной недосказанными чувствами. Может, они уже делились своими личными жизнями. А может, еще не до такой степени близки… Факт в том, что мне сейчас плохо от того, что я так бессовестно вру самой себе.

Под ногами приятно пружинит свежий, еще теплый от дня, газон. Тонкий ветерок касается кожи, играет прядями волос, приносит с собой аромат цветущих кустов и увядших роз. Я дышу глубже, полной грудью, чувствуя, как с каждым шагом уходит напряжение, как будто сама ночь обнимает меня, укачивает.

— Ты молодец, — неожиданно говорит Настя, и ее голос становится серьезным. — Я не знаю, что у вас с ним было… но ты сильная. Димке очень повезло с такой мамой.

Ее слова — то, что мне сейчас было нужно. Я улыбаюсь, не в силах ответить, и лишь сжимаю ее ладонь.

— Спасибо… — шепчу едва слышно.

Прохлада становится ощутимее, воздух становится чище, яснее. Где-то стрекочет сверчок. И я вдруг понимаю: не важно, простила ли я Сергея по-настоящему. Это уже не имеет значения.

Я хочу быть с ним. И, наконец-то, не чувствую за это вины. Легкость, что распускается внутри, похожа на утреннюю зарю — не ослепительную, но устойчивую. Мне стало легче. Потому что я отпустила прошлое.

Я чувствую себя по-настоящему свободной.

Свободной от прошлого, от боли, от нужды что-то доказывать.

35 глава

Настя оставляет меня одну на террасе, ее легкие шаги растворяются в ночи, словно дуновение ветерка — бесшумные, мягкие. Где-то внутри дома слышны приглушенные голоса мужчин, звяканье стаканов, короткие смешки — все это звучит отстраненно, будто из другого мира. Я остаюсь в полумраке, словно в воздушном коконе, и стараюсь расслабиться. Но что-то внутри продолжает дрожать — тонко, невидимо, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Я вдыхаю прохладный ночной воздух полной грудью. Он пахнет цветами, деревом, остатками вина и немного — морем. Провожу пальцами по гладкой поверхности перил — теплое дерево остыло, покрывшись легкой влагой. Оно кажется живым, дышащим, как и все вокруг. Я прохожу к террасе, но замираю напротив огромного ночного моря. Вдалеке мелькает маяк. Шторы недалеко на террасе колышутся, чуть касаясь моих рук, как чьи-то призрачные пальцы. Ветер осторожно играет с кончиками моих волос, словно пытается меня успокоить.

Где-то неподалеку все еще стрекочет сверчок — ритмично, почти медитативно. На горизонте в небе мерцают звезды, медленно и лениво, как будто ночь неспешно пытается меня заземлить. Успокоить. Словно говорит мне выдохнуть и послушать свое сердце. Все вокруг словно замирает, позволяя мне остаться наедине с собой.

И именно сейчас, в этой хрупкой тишине, воспоминания настигают меня. Они приходят не сразу. Но цепляют струны моей души так цепко, что на миг перехватывает дыхание.

Я вспоминаю ту ночь, когда впервые встретила Сергея. Громкая музыка, огни, гулкие стены ночного клуба. Я — в узкой кожаной юбке, с ярким макияжем и упрямым блеском в глазах. Внутри — разъедающая пустота, порожденная изменой Макса. Я делала все, чтобы заглушить боль — и одновременно доказать, что еще жива.

Тогда я была уверена в каждом своем движении. Ни капли страха, даже когда оказалась с Сергеем в постели. Помню его взгляд — цепкий, уверенный, как у хищника. Помню свои руки, подписывающие потом договор, почти играючи. Я шла на поводу у его силы и власти, даже не осознавая, как глубоко она проникла под мою кожу.

Почему? Наверное, потому что рядом с ним я переставала быть той наивной девочкой, которую так легко было ранить. Он давал ощущение взрослости, контроля, будто рядом с ним я наконец становилась другой.

Но тогда я еще не знала, как сильно влюблюсь. Не догадывалась, что моя показная легкость — всего лишь тонкая вуаль перед бурей, которую он разбудит во мне. Его любовь была вихрем, огнем, ледяным шквалом. Он изменил все.

И разрушил.

— Лера, — доносится голос.

Мягкий, почти нереальный. Я вздрагиваю, будто выныриваю из сна. Оборачиваюсь.

Сергей стоит на пороге террасы. В руках — стакан виски, пальцы обнимают его крепко. Свет от гирлянды ложится на его лицо неровными тенями, подчеркивая усталость, которую он больше не скрывает. Его взгляд цепляется за мой — напряженный, открытый. В нем — та самая невыносимая смесь: раскаяние, тоска… и любовь. Та, которую я боялась снова увидеть. Та, от которой давно старалась сбежать.

— Я должен был сказать тебе это давно, — голос Сергея звучит тихо, почти шепотом, но в каждом слове — сдержанная боль и тяжесть прожитых лет. Он делает шаг вперед, и теплый свет лампы выхватывает его силуэт из тьмы, отчетливо прорисовывая широкие плечи, сильную линию челюсти и уверенную, привычно выверенную осанку. Его лицо словно застыло между раскаянием и решимостью, и тень от ресниц ложится под глазами, делая взгляд еще глубже.

— Мне безумно жаль, Лер. Я не хотел причинять тебе боль. Поверь, я думал, что так будет лучше. Если ты будешь подальше от меня, ты не будешь рисковать собой и Димой. Я хотел вас защитить и… в итоге потерял сам.

В его голосе дрожь — неуверенная, почти болезненная. Он смотрит на меня в упор, и этот взгляд пронзает насквозь, будто высекает искру прямо в груди. Воздух в легких застревает, дыхание сбивается, сердце стучит с такой силой, что глухо отдается в ушах, заглушая все, кроме его слов.

— Я не знаю, как вернуть это все обратно, Лер. Я никого и никогда не любил так, как тебя. — Он подходит ближе, осторожно, будто боится спугнуть. Стакан в его руке слегка дрожит, виски внутри переливается, отражая свет лампочек золотистыми бликами, как расплавленный мелкий янтарь, — теплый, живой, хрупкий.

— Ты была для меня всем, понимаешь? Я готов на все, чтобы снова видеть тебя счастливой. Даже если это будет не со мной. Я готов быть рядом — тихо, на расстоянии. Только позволь мне это.

Его голос опускается в грудные, насыщенные ноты. В каждой интонации — искренность, беззащитность и такая нежность, что мое горло сжимает. Глаза предательски наполняются слезами, горячими, щиплющими. Я верю ему. Понимаю его. И именно это понимание рвет изнутри. Потому что я тоже скучала.

Я тоже любила.

И все еще люблю.

Он замирает. Его плечи едва заметно опускаются, и он делает полшага назад, словно собирается уйти. Его силуэт вдруг кажется особенно уязвимым — тот самый, что раньше всегда стоял за моей спиной, как непоколебимая скала.

И тогда мое тело движется быстрее, чем успевает осознать разум. Я шагаю к нему и резко хватаю за руку, разворачивая к себе. Его глаза расширяются от неожиданности, но он не сопротивляется — только замирает, словно не верит.