Tommy Glub – Развод. Одержимость Шахова (страница 30)
Лера боковым зрением ловит мой взгляд, и я замечаю — что-то меняется в ее лице. Глаза, в которых только что метался ураган, теплеют, будто в них вспыхивает еле заметный огонек. Не нужен ни один лишний звук — напряжение, что витает между нами, можно почти ощутить кожей. Мы оба как наэлектризованные, словно провода, замкнутые одним касанием. Дрожим от пережитого, но стоим рядом — и это уже чудо.
— Спасибо, — шепчет она едва слышно, когда я, наконец, оказываюсь рядом, чуть наклонившись к ее лицу.
— Не за что… — отвечаю я, склоняясь ближе к ее уху. Тепло ее дыхания касается моей щеки, запах кожи и духов пьянит, как последний глоток перед сном. Ее волосы щекочут мне висок, и на миг я теряю ощущение времени. — Кто это?
Она чуть прикусывает нижнюю губу, и это движение кажется мне невыносимо нежным. Отводит глаза, пряча смятение, но на губах у нее робкая улыбка, будто вспышка света в тумане. А внутри меня снова разгорается пульсирующее напряжение — не только от ревности, но и от нахлынувшего, почти бессовестного счастья: я снова рядом с ней.
— А как ты думаешь?
— Вот как… — я сглатываю. Ее взгляд и полуулыбка говорят мне все, что нужно знать. Ясно, что она тут была не одна. Он — высокий, уверенный, дорогой. Вполне достойный соперник. — А почему тогда нет?
— Потому что это было не совсем предложение, — Лера опускает глаза на коробочку с кольцом. Металл поблескивает в ее пальцах, но не греет. — Он обещал развестись. Обещал, что женится. Признался в любви.
— Он женат? — у меня в животе все сжимается. — Оу… Надо было въехать ему.
— Что ты хочешь? — в ее голосе укол. — Неужели моя личная жизнь все еще тебя волнует? Сережа, это мое дело.
— Прости. Я действительно не должен лезть в твою жизнь, — киваю. — Вот. Это тебе.
Я достаю из кармана коробочку с сережками. Тонкая, матовая, завернутая в бумагу. Без этого подарка я не смог бы переступить порог.
— Зачем?
— Ты подарила мне сына. Подарила мне возможность быть здесь. Видеть Диму. Этого мало?
— Пожалуй… — Лера щурится, словно защищается от света, но поворачивается ко мне. Ее пальцы касаются коробочки, открывают ее. — Они… восхитительны. Спасибо.
— Это ничто по сравнению с тем, что я устроил, — выдыхаю. — Я не прошу прощения. Потому что прощения недостаточно.
Я прищуриваюсь. Она поднимает взгляд — прямо, в самое нутро.
— Я почти уничтожил тебя… Так что… Я пойму, если завтра ты не захочешь, чтобы я гулял с сыном.
— Останься с ним сегодня… — шепчет она. Потом отводит глаза, на губах появляется дрожащая, почти беззвучная усмешка. — Вообще-то это огромная манипуляция надо мной. Вообще-то… я безумно ненавижу тебя… Шахов, ты вообще осознаешь, что ты сделал? — ее голос срывается. Она кусает губу, пряча дрожь.
— В полной мере, — шепчу. И мне становится не по себе от собственного признания.
— Если тебе будет невыносимо меня видеть… — я делаю паузу. — Выгони в любой момент. Я пойму.
— Я этого не сделаю, — говорит она с горечью, собирает обе коробки и кладет в подарочный пакет. — В отличие от тебя, я знаю, что будет с Димой, если я так поступлю. И что будет с тобой.
Ее слова попадают точно в цель, и я оседаю изнутри, как здание, подорванное изнутри. Отворачиваюсь к окну, будто прячусь от нее, от ее правды.
Она меня ненавидит. Но она безумно любит Диму. И если бы не он — меня бы уже не было здесь. Я бы не смог снова услышать ее голос. Не смог бы дышать ее запахом, видеть, как она слегка прикусывает губу, как смотрит сквозь боль.
Я все еще люблю ее.
Так сильно, что больно.
34 глава
Я медленно опускаю полупустой бокал вина на маленький плетеный столик, чувствуя, как прохладное стекло оставляет влажный след на пальцах. Терраса погружена в уютный полумрак — гирлянды с мягким желтым светом нежно оплетают деревянные балки и свисают над нашими головами, чуть покачиваясь в такт легкому, почти неощутимому ветерку. Свет играет на деревянных дощечках пола, отражается в бокалах, словно приглашая к молчаливому танцу теней и бликов.
Воздух — густой, теплый, напитанный ароматами ночных цветов, ванильного жасмина и пряных трав. Где-то вдали слышится едва различимый плеск воды — спокойный, убаюкивающий. На мгновение создается иллюзия, что весь мир замер, оставив нас вдвоем — в коконе света, в этой живой открытке из летнего сна.
Сразу после праздника Сергей и Макс с Настей решили уехать скорее в гостиницу и отдохнуть. Но я решила позвать их с нами. Дом большой, а Диме стало очень приятно, что папа и брат поехали с нами.
— Ле-ер, — голос Насти доносится лениво, растягивая гласную. Она зевает и потягивается в плетеном кресле, ее светлые волосы рассыпаны по плечам, а босые ноги слегка покачиваются в ее собственном ритме. — Ты правда держишься молодцом. Я бы уже сбежала в кусты, лишь бы не слушать еще одно поздравление и пожеланиях о семейном счастье.
Я улыбаюсь — и даже сама не верю, насколько искренне звучит мой смех. Он срывается с губ легко. Может, это вино, а может — сама атмосфера: закрытая терраса, укрытая от посторонних взглядов, с мерцающим светом и мягкой тишиной, в которой даже шорох листьев кажется интимным. Здесь, дома, хочется быть настоящей, расслабленной, не прятаться за привычной броней.
— Ты знаешь, я уже привыкла, — я слегка пожимаю плечами, взгляд скользит в темноту сада, где вспыхивают и гаснут огоньки светлячков. — Сначала было трудно, конечно. Эти слова... они резали. Теперь — просто фон. Я отключаюсь и не воспринимаю их всерьез.
Настя кивает, лицо ее немного смягчается, когда она вновь подливает себе вина.
— Знаешь, а я думала, ты будешь надменной, сдержанной, — признается она с теплой усмешкой, делая маленький глоток. Ее глаза блестят, отражая огоньки гирлянды. — Но ты совсем не такая. Ты настоящая.
Ее слова неожиданно проникают сквозь тонкую скорлупу, в которой я пряталась весь вечер. Тонко, мягко, почти невесомо — как луч света, пробивающийся сквозь занавески. Я чувствую, как внутри что-то откликается. Настя мне действительно нравится: она легкая, простая, но не поверхностная. Ни тени снобизма, которого я так боялась от невесты Макса.
— Я просто стараюсь быть собой, — тихо говорю я, и в голосе моем впервые за долгое время звучит настоящее тепло. — И ты мне тоже нравишься, правда. Я рада, что у Макса будет такая жена.
Настя смеется. Она тут же прикрывает рот ладонью, словно боится спугнуть волшебство этого вечера.
— Ну ты даешь! — шепчет она, смешно морща носик и прикрыв ладошкой рот. — Макс и жена в одном предложении — это как гроза в июле: вроде бы возможно, но все равно странно и страшно. Он же как большой ребенок!
Мы обе смеемся — и в этом смехе растворяется все: напряжение, усталость, даже грусть, что затаилась где-то под кожей. И я вдруг понимаю, насколько мне хорошо с ней рядом. Настя не лезет в душу, не требует откровений, не сравнивает. Просто сидит рядом — и этим делает вечер легче. Слушает. В ее присутствии я могу выдохнуть, могу просто быть, жить, без масок и щитов.
Хотя бы на мгновение — я просто Лера.
Не чья-то бывшая.
Не чья-то боль.
Не чья-то ошибка.
Просто я.
И это… удивительно приятно.
Появление мужчин прерывает нашу тихую беседу. Сергей и Макс выходят на террасу, растворяясь в мягком полумраке, но все равно заполняя собой пространство. Оба держат в руках по стакану янтарного виски — напиток медленно играет в стекле, отражая блики гирлянд. В их лицах читается усталость: день рождения Димы был шумным, полным эмоций и бесконечных разговоров. Даже неугомонный Макс сейчас выглядит притихшим, с чуть нахмуренным лбом и задумчивым взглядом.
Сергей садится рядом со мной, не проронив ни слова. Между нами — пара шагов, но кажется, будто все та же неизменная бездна. Мы не смотрим друг на друга, не двигаемся, не касаемся, не пересекаемся взглядами. Напряжение возникает мгновенно, вместе с порывом холодного ветра. Оно уплотняется в воздухе, становится почти осязаемым — незримая стена, тяжелая, как бетон, и такая же холодная.
Он вздыхает — коротко, глухо, как будто воздух сам вырывается из груди. Его взгляд направлен куда-то в сад, в темноту, где ночной воздух шелестит листвой и слышно, как пруд внутри сада едва плещется от легкого ветерка.
Я стараюсь не думать о том, как близко он сидит. О том, как его тепло, даже не касаясь меня, начинает медленно проникать под кожу. Сережа всегда занимал собой все пространство — даже в молчании. Сердце начинает биться чаще, в груди нарастает тревожный гул. Ладони становятся влажными, я невольно сжимаю пальцы, будто это поможет удержать равновесие.
— Димку уложили спать, — произносит Сергей негромко. Его голос звучит устало, но в нем все равно слышится знакомая сила.
— Спасибо, что приехали, — говорю я, поворачиваясь к Насте и Максу, как будто ищу спасения в них. — Я рада, что вы были сегодня с нами.
Макс, наконец, оживляется, наклоняется вперед и ухмыляется, привычно беззаботно:
— Да ладно тебе, Лер, мы же свои. Лучше скажи, когда сама к нам приедешь? Настя уже строит планы — девичники, платьишки, все дела. А это вы только познакомились!
Настя с усмешкой толкает его в бок, фыркая:
— Макс, успокойся уже, а?
Мы смеемся. Легкий смех немного сбавляет напряжение. Оно начинает понемногу растворяться во влажном воздухе. Вино, свет гирлянд, друзья рядом — все это успокаивает, делает вечер почти обычным.