Tommy Glub – Развод. Одержимость Шахова (страница 32)

— Я тоже тебя люблю, — выдыхаю я, и голос срывается. Слезы текут по щекам, обжигая кожу, и я даже не пытаюсь их сдержать. Пусть он увидит мою слабость. Пусть знает, как глубока моя любовь.

Я делаю короткий вдох, словно перед прыжком в бездну, что между нами, и прижимаюсь губами к его губам. Мягко. Осторожно. И в то же время — с жаждой, которая копилась все это время. Его руки тут же обхватывают меня, сжимают крепко, как будто он боится, что я исчезну, если отпустит. Он вдыхает мой запах глубоко, почти с отчаянием, и тянет меня ближе.

Поцелуй становится яростным, жадным, как у людей, переживших яростную бурю. Его ладони скользят по моим плечам, медленно опускаясь по спине, оставляя за собой огненный след. Он впивается пальцами в мои волосы, притягивая ближе, и я тихо стону ему в губы, не в силах скрыть, что растворяюсь в нем.

— Лера… — шепчет он срывающимся голосом, чуть отстраняясь. Его дыхание сбито, глаза горят. Я тону в его родном запахе… — Если ты сейчас не остановишь меня…

— Не останавливайся, — выдыхаю я, прижимаясь к нему крепче, цепляясь пальцами за его рубашку. — Пожалуйста.

Он с жадностью снова накрывает мои губы поцелуем. Все исчезает, весь мир замирает. Есть только он — его дыхание, его прикосновения, его вкус. Мое тело будто плавится под его руками, каждая клеточка отвечает, жаждет, зовет.

Я больше не боюсь быть слабой. Потому что с ним — я настоящая. Живая. И сейчас, в этом моменте, я отдаю ему все, что есть, не оставляя себе ни капли.

Только бы он больше никогда не уходил.

36 глава

Я тону в его взгляде так, будто мир за спиной тает и растворяется — остается только бархатный полумрак, переливающийся золотистым дыханием камина. От этого света в Сергеевых зрачках вспыхивают рыжие искорки, и я ловлю себя на том, что проваливаюсь в них, как в глубокие теплые воды. Его ладонь обнимает мой затылок осторожно, почти благоговейно, и когда наши губы встречаются, в груди рождается первое, робкое пламя — еще не огонь, но уже и не искра. Оно затаенно щекочет под ребрами, как бабочка, только-только выбравшись из кокона.

С каждым поцелуем я будто выскальзываю из невидимой клетки, где так долго хранила страхи, обиды и недоверие. Воздух становится медовым, густым; дыхание — глубже, горячее, а сердце колотится так, что слышу его в ушах тяжелым, радостным барабаном. За спиной разворачиваются крылья — трепещущие, хрупкие, но такие желанные. Сергей целует медленно, смакуя вкус нашей неожиданной свободы — не берет, а дарит, будто разворачивает на ладонях редкий, дорогой подарок и любуется им вместе со мной.

Пальцы скользят вдоль моей шеи, и под ними оживает каждая клеточка: кожа поет, током бежит жар по нервам, и мир стягивается в узкую точку — на месте его теплой ладони. Все остальное меркнет; я уже не помню, как мы переместились из гостиной в спальню. Пространство превратилось в сладкий вихрь прерывистых вздохов и тихих, счастливых смешков, когда мы, сбивчиво дыша, натыкались спинами на стены, а губами — на новые, давно не исследованные участки кожи.

Он ведет меня осторожно, словно держит драгоценный фарфор. Сначала касается моих напряженных плеч, проглаживая пальцами путь вниз — к ключицам, к талии — и там задерживается, будто задает безмолвный вопрос. Я отвечаю губами, жадным «да» между поцелуями, пальцами, цепляющимися за его рубашку, словно боюсь, что реальность растворится, стоит мне его отпустить.

С каждым сантиметром обнаженной кожи я вспоминаю, каково это — жить не в пол-тона, а во весь спектр: в груди раскрывается мягкое, теплое чувство, как будто внутрь опустили солнечный шар, и он разливается по венам жидким янтарем. В висках пульсирует сладкое волнение, щекочет, как газировка на языке, и я улыбаюсь прямо в его поцелуй, не в силах сдержать это шаловливое счастье.

Сергей шепчет на ухо тихие, почти детские признания, и от его голоса внутри все дрожит:

— Любимая… такая родная… такая сильная…

Каждое слово ложится на сердце успокаивающим бальзамом, затягивает старые трещины, как жидкое золото, пока внутри не остается ни одной зияющей раны.

— Я тоже люблю, — выдыхаю, и голос звучит удивленно хрипло, будто эти три слова долгие месяцы ждали, когда им разрешат снова вырваться наружу.

Мы не спешим. Его поцелуи — долгие, тягучие, как липовый мед на ложке: струятся по губам, растекаются по коже теплыми дорожками. Он гладит ладонью вдоль позвоночника — вверх, вниз — и тело выгибается само, подставляя все новые, еще не охваченные огнем участки: сначала плечи, потом ключицы, затем тонкая линия бедер.

Каждый вдох становится глубже, словно легкие расправляют новые, невидимые крылья. Каждый выдох — получается чуть смелее. И вот я уже не различаю, где заканчивается мой вздох и начинается его: мы словно обмениваемся дыханием, ощущениями, мыслями — я дарю ему дрожь, он возвращает умиротворение, и этот обмен бесценен…

Когда его губы касаются ямочки под моим коленом, я вдруг понимаю: впервые за много месяцев дышу легко, без боли и тревоги. Мир за стенами спальни может подождать. Сейчас есть только шелест нашего сбивчивого дыхания.

Сергей поднимается, ловит мои губы и замирает, позволяя мне задать ритм. Я кладу ладони на его щеки — он так близко, что слышу каждое тяжелое биение его сердца, и оно звучит в унисон с моим. Мы говорим «люблю» уже без слов: в тяжелом взгляде, в горячем шепоте «ты — мое все», в дрожи пальцев, скользящих по волосам, будто он и сам пытается убедиться — я настоящая.

Я, наконец, отпускаю последние оковы. С каждой секундой прелюдии я оживаю сильнее: чувствую, как кровь пульсирует в кончиках пальцев, как поднимается под кожу огненная волна, смывая остатки сомнений.

Он целует мои веки, и мир сужается до этого момента — до нашего тихого, бесконечного «мы». Внутри рождается трепетное, до слез сладкое ощущение: я в безопасности, я любима, я свободна.

Мой голос — теплый, чуть хриплый:

— Не отпускай…

— Никогда, — шепчет он, касаясь лбом моего лба. Его обещание — не просто слово, а горячая печать, запечатленная на коже. Я впервые ощущаю столько. Впервые столько отдаю.

Но… Потом…

Все остальное тает — остается только долгое, сладкое послевкусие наших прикосновений, где нет места страху, прошлым ошибкам и горьким теням. Есть только любовь — жадная, живая и бесконечно нежная, как утро без тревог, как первый глоток воздуха после долгого пребывания во тьме...

37 глава

Я просыпаюсь от странной, звенящей тишины.

Веки еще тяжелые после бурной ночи, голова приятно гудит от воспоминаний, но внутри что-то тут же вздрагивает, вытягиваясь, как струна. Обычно к этому часу до меня долетают сиплые «ма-ма-ма-ма» Димы из детской. Сейчас — ничего. Дом будто опустел и вымер.

Я сажусь, прижимая простыню к груди, и вслушиваюсь. Тишина вязкая, как густой сироп, медленно стекает по стенам и липнет к коже. Ни робкого скрипа дверей, ни привычного урчания кофемашины, ни даже шороха штор. Только гул собственной крови в ушах.

Сердце спотыкается и болезненно замирает, а в животе сворачивается ледяной ком. Я рывком набрасываю халат, босыми ступнями шлепаю по прохладному полу. Коридор встречает свежим воздухом. Дверь детской распахнута настежь, и пустая кровать режет глаза ослепительной белизной. На комоде нет ни бутылочек, ни пачки салфеток. Одеяльце сложено аккуратно-аккуратно, как в стерильном гостиничном номере — словно здесь никогда не спал мой сын.

— Ди-и-ма? — шепот срывается на сиплый вскрик, а пальцы тут же леденеют, будто я окунула их в снег.

Я метаюсь по дому, сердце лупит в ребра, как пойманная птица. Гостевая — пусто. Кабинет — пусто. Внизу все безукоризненно прибрано: диванные подушки ровные, столешница сверкает, ни детской игрушки, ни случайно забытого телефона. Дима всегда его забывает.

Паника поднимается волной в теле.

Хватаю свой мобильный — пальцы дрожат, и цифры расплываются. Звоню Сергею — длинные гудки, будто удар в грудь. Максу — тишина. Насте — тоже. Холодный голос автоответчика монотонно издевается на испанском: «абонент недоступен».

Мысль бьет током: улетели. Забрали сына, как тогда, пять лет назад. Желудок падает в черную пустоту, в глазах темнеет, ноги подламываются. Нет-нет-нет… Я срываю двери с петель, врываюсь в каждую комнату — пусто, пусто, пусто.

Нет…

— Господи, за что? За что? — хриплю, и слезы мгновенно жгут кожу. Оседаю на диван, обнимаю себя за плечи, телефон прижимаю к груди, как последнюю надежду. Пальцы набирают номера автоматически: Сергей, Макс, Настя, снова и снова.

Никто не отвечает.

В висках стучит тупая боль, дыхание рвется на клочки, а внутри бушует бешеная, бессильная ярость. Я поверила, я открылась, и снова предали! Я закрываю лицо ладонями, рыдаю громко, захлебываюсь воздухом, как утопающий. Часы на стене громко «тик-так», насмешливо отмеряя бесконечные секунды одиночества.

…Ровный рев мотора за воротами пронзает тишину. Сердце подпрыгивает к самому горлу, в ушах звенит. Дверь хлопает, раздается гомон голосов, и в следующую секунду в холл врывается пестрая, шумная компания. Вперед летит мой Дима, румяный, взъерошенный, за ним Макс с коробками, Настя с огромным букетом, и чуть позади — Сергей, усталый и сонный, но со светящийся улыбкой.

— Мама-а-а! — Дима тянет ко мне руки. Я срываюсь с места, халат распахивается на бегу, но мне плевать, на ходу немного его придерживаю только. Прижимаю сына к груди так крепко, что он путается в складках ткани и пискляво фыркает. Я захлебываюсь слезами и смехом, целую его горячие щеки, вдыхаю родной молочный запах — и будто возвращаю себе половину сердца.