Tommy Glub – Развод. Одержимость Шахова (страница 33)
— Где вы были?! — голос дрожит, рвется, глаза пылают смесью ужаса и гнева. — Я думала… вы улетели! Вы… исчезли!
Макс хитро щурит глаза, ставит коробки на пол.
— Сюрприз не удался, да? Мы за тортом и шариками сгоняли. Хотели накрыть праздничный завтрак, пока ты спишь.
— Ты серьезно?! — шиплю, ударяю его кулаком в плечо. Сердце еще трепыхается, руки дрожат. — Можно было хотя бы записку оставить!
Настя прячет лицо в ладонях, сквозь пальцы катятся слезы:
— Лерочка, прости… мы думали успеть, правда.
Она понимает, что я подумала. Хоть она!
Сергей делает шаг вперед, взглядом ищет мой. В его глазах боль, глубокая, темнеющая, будто в омуте:
— Ты хоть представляешь, как я испугалась? — голос мой срывается, дрожит, но я не отступаю.
Он бледнеет, поднимает руки в покаянном жесте, почти шепчет:
— Виноват. Думал, вернемся раньше. Прости, родная. Никогда… слышишь? Никогда больше не заберу у тебя сына. Клянусь.
Внутри вдруг резко щелкает: хватит жить в страхе. Я глубоко вдыхаю, ощущая, как вместе с воздухом в меня входит странная, решительная легкость.
— Тогда оставайся, — говорю почти шепотом, но каждое слово отзывается вибрацией по всему телу. Гляжу ему прямо в глаза, не моргая. — Оставайся с нами, и не придется никого разлучать.
Тишина сгущается, будто дом сам затаил дыхание. Макс вскидывает голову, и вдруг заливисто смеется, хлопая в ладони:
— Ну наконец-то!
Настя шмыгает носом, плачет уже от радости, кивая так, что светлые пряди прыгают:
— Слава богу…
Дима таращит огромные глаза, в голосе восторг и робкая надежда:
— Правда? Мам, можно?
— Правда, солнышко, — шепчу, целуя его в макушку и поднимая взгляд на Сергея. — Можно.
В его глазах вспыхивает теплый, влажный свет, будто внутри зажглась свеча. Он делает шаг, другой, третий — и уже рядом, запах его парфюма смешивается с моим сбивчивым дыханием.
— Макс, уведи брата, — хрипло просит он, не отрываясь от меня взглядом.
— Да без проблем, — фыркает Макс, берет Диму за руку. Мой малыш уходит, оглядываясь и улыбаясь, а Настя семенит следом, вытирая слезы рукавом.
Дверь за ними захлопывается, и звенящая тишина взрывается громким биением моего собственного пульса: в висках, в запястьях, под ребрами. Я дрожу уже не от страха, а от предвкушения.
Сергей ловит мое лицо в ладони — осторожно, будто я хрупкий фарфор. Подушечки его пальцев горячие, и от этого жара по коже разбегаются мурашки. Он склоняется ближе, и в его голосе слышится хрип, похожий на сдавленный рык:
— Никогда больше… — он не успевает договорить: слова тонут в поцелуе, жадном, отчаянном, полном слез и смеха одновременно.
Я отвечаю ему всем телом, растворяюсь в этом вкусе соленой надежды. Слезы текут по щекам, смешиваются с нашими губами, и мне кажется, будто мы заново клянемся друг другу в самом главном.
Мы живы, целы, мы вместе, и теперь никто и ничто нас не разлучит.
Его руки обхватывают мою спину, притягивают ближе, и я впервые за долгие месяцы дышу полной грудью — без страха потерять, без боли отпустить. Внутри становится так хорошо…
Клетка распахнулась.
Мы выбираемся наружу вдвоем.
Хотя казалось, что я больше никогда не позволю ему и коснуться меня…
Эпилог
Вечер опускается на наш дом мягким янтарным светом, словно кто-то проливает на него теплый мед с небес. Воздух снаружи теплый, сквозь распахнутые двери-гармошки льется свежий запах жасмина, вплетаясь в аромат зажженного камина и детского, приятного запаха. Где-то вдалеке лениво поют птицы.
Я устраиваюсь в углу дивана, подтягиваю ноги под легкий серо-бежевый плед, чуть ворсистый, пахнущий сушеной лавандой. В руках — чашка ароматного какао с корицей, густого, чуть обжигающего. На подушке рядом сопит Даша. Нашей девочке всего годик, и после полного впечатлений дня она «выключается» мгновенно: уткнется в меня, поерзает пару раз, сладко причмокнет во сне, и все — спит, будто маленький прекрасный цветок, свернувшийся в ладони. От нее пахнет теплым молоком, ванилью и ее крошечными любимыми носочками, забытыми тут же на моем пледе. Я трогаю маленькие носочки и улыбаюсь.
Дверь бесшумно щелкает. Я не оборачиваюсь — знаю этот звук, эту походку. Сергей возвращается из кабинета, прохладный ветер приносит с ним запах его парфюма, древесно-пряного, и нотку свежего кофе. Сегодня он долго сидел за ноутбуком: просматривал отчеты по своей компании. Его корпорация давно живет своей жизнью.
Он давно оставил все незаконное, перестал заниматься незаконными делами и даже не поддерживал связь с такими людьми. Отказался от всего, что раньше казалось для него смыслом жизни: от политических игр, от депутатства, от закулисных влияний.
— Никакая власть не стоит твоей улыбки, Лер. И смеха наших детей. Я люблю тебя… И это важнее… — говорил он и каждый раз смотрел при этом так, будто клянется в любви заново.
Он опускается рядом, и диван мягко проседает. Его теплая ладонь скользит к моей талии — знакомое, родное, надежное прикосновение. Второй рукой он берет Дашку — так бережно, будто она сделана хрусталя. Дочка, не просыпаясь, сопит, хрюкает, тычется носом в его грудь и продолжает дремать, как котенок. У него на руках она спит очень крепко.
Я замираю от нежности. Это зрелище каждый раз пробирает до слез: сильные руки моего мужчины и наша малышка, такая маленькая, доверчивая, любимая.
Сергей наклоняется, его губы находят мои — поцелуй короткий, но в нем целый мир. Там нежность, там обещание, там
— Люблю тебя, — шепчет он, и в его голосе хрипота, от которой у меня всегда мурашки пробегают по всему телу, от шеи до самых пяток.
— И я тебя, — улыбаюсь, чувствуя, как щеки греются не хуже чашки с какао.
Из глубины дома слышится топот. Семилетний Дима появляется в проеме, весь светится от гордости: домашка сделана, можно смотреть мультики. Он тихо включает телевизор, ставит звук на минимум —
Я тянусь к нему, глажу по вихрастой макушке — и чувствую, как сжимается что-то в груди от счастья. Когда-то мне казалось, что таких вечеров у нас не будет. ЧТо так просто невозможно. А теперь они — каждый вечер.
Сергей перекладывает Дашку мне на колени, и я прижимаю ее к себе. Она дышит ровно, сладко, губки приоткрыты. Сергей же откидывается, притягивает меня к себе и укутывает в объятия. Его плечо — моя крепость. Я прижимаюсь, слушаю, как ровно он дышит.
С улицы доносятся звуки жизни: смех соседей, звон посуды, лай собак. Сквозь открытые окна в комнату вливается ветерок, пахнущий солью и сладкими специями. Кто-то из соседей рядом делает барбекю.
— Знаешь, — говорит он едва слышно, губами касаясь моего виска, — я безумно соскучился по тебе. Давай на недельку сбежим к морю? Только ты, я, теплый песок и никого больше… Хочу, чтобы ты принадлежала мне целиком… как раньше, помнишь?
Сон обволакивает меня, как облако. Я едва улыбаюсь, щекой прильнув к его груди, и шепчу:
— Я и так твоя. Всегда.
Он тихо смеется, целует меня в макушку. Он изменился. Для меня и наших малышей. Он стал другим. Он отказался от многого в пользу семьи и это настоящее доказательство его любви.
За окнами тает закат, солнце почти село за горизонт. Димка замер перед экраном, Дашка сопит на моих коленях, а Сергей крепко обнимает меня.
Все что было в прошлом осталось в прошлом.
Теперь есть только настоящее.
И бесконечное, родное, надежное будущее…