Tommy Glub – Подкидыш для мажора (страница 21)
— Ох, да бросьте! — восклицает она звонко. — Дайте девочке воды и пирог! Закидали ее вопросами! О как хорошо получилось! Вы еще направьте на малышку лампу, чтобы признавалась в своих злодеяниях!
— Ба, ты супер! — Платон улыбнулся.
— Ну правда!
Пауза лопается, как мыльный пузырь. Мама быстро моргает, будто прогоняет слезы, и зовет помощницу принести чай. Дед смущенно чешет брови, а отец Платона откашливается:
— Если она встала на ноги и хочет быть матерью, кто мы такие, чтобы перечить?
Я впервые, кажется, выдыхаю. Щеки горячие, руки дрожат, зато в груди раскрывается что-то легкое, пульсирующее.
Мама Платона подходит, осторожно касается моего плеча:
— Спасибо, что вернулась, Женя. Не каждый бы нашел в себе смелость. Рассказать все…
И тут все напряжение выстреливает наружу — слезами. Я впервые за год разрешаю себе плакать не в подушку и не второпях вытирая слезы, а вслух, перед людьми. Платон притягивает меня к себе, Адель цепляется за мой палец и, кажется, улыбается, не понимая, отчего вокруг вдруг столько влажных глаз.
Комический момент, конечно, устраивает бабушка. Пока мама разливает чай, а мужчины общаются, Нина Павловна требует, чтобы я рассказала как печь пироги. И бабушка получает не просто краткий пересказ. Я обещаю ее научить делать прозрачное желе для украшения сверу
— Ох, золотые ручки, — восхищается она, — а то наша дочка годами обещает пироги, да все руки не доходят! Пациенты, да приемы, да работа, да медицина… — и подмигивает невестке.
Мама смеется:
— Нина Павловна, не выдавайте семейные тайны!
Отец ставит на стол тарелку с эклерами:
— Кому сахар? — и прежде чем кто-то отвечает, ловко просыпает сахарницу себе на брюки.
Бабушка всплескивает руками:
— Вот и хозяйственный мужчина! — а дед рявкает:
— У таких хозяйственные жены для чего?
Вся гостиная взрывается смехом. Адель пугается громкого гула, хмурит бровки — и тут бабушка подрывается, хватает плюшевого зайца и, словно фокусник, прячет его у себя за спиной, а потом «выуживает» с другой стороны. Малышка смеется так звонко, что все взрослые моментально затихают, заслушавшись этого звонкого хохота.
— Ну вот, — довольна бабуля, — истинно наша девчонка! Умеет ценить наш спектакль.
— А еще она очень чувствительная крошка, — тихо добавляет Платон и смотрит на меня. — Потому что у нее теперь есть мама и все мы.
Мое сердце делает кульбит.
Когда пирог доеден, а разговоры перетекают в тихий гул, я сижу на полу у дивана. Адель устроилась у меня на коленях, сосет пустышку, сонно перебирает лапку зайца. Платон садится рядом, плечом касается моего плеча. Почти невесомо, но тепло расходится по коже.
— Спасибо, — шепчет он так, чтобы никто не услышал.
Я качаю головой:
— Это я тебе спасибо. И всем им. Я и не мечтала…
Платон гладит Адель по волосам и добавляет:
— Знаешь, дед уже успел спросить, когда он может учить ее ловить рыбу. А бабушка запланировала крестины на лето.
Я смеюсь сквозь слезы:
— Вот это скорость!
— Это любовь, — отвечает он серьезно. — Ты стала частью семьи в тот момент, когда решилась рассказать правду. Нет… Когда… Решила оставить мою дочь. Когда пошла на такое…
Я прикладываю крохотную ладонь дочки к губам, целую пальчики один за другим. В этот миг понимаю: все, чего я боялась, рассыпается как пыль.
— А ты простил? Меня… — шепчу я, не поднимая взгляда.
Он затягивает паузу, и сердце снова начинает колотиться, пока не слышу:
— Я и не виню тебя. Я… благодарю. За то, что она у меня появилась. И за то, что ты вернулась.
Грудь заливает теплая, почти щемящая радость. Я прижимаюсь лбом к его плечу, Адель тихо агукает.
За окном город мерцает огнями, в доме пахнет черным чаем и пирогом, дед ворчит, бабушка смеется, мама Платона о чем-то шепчется с его отцом… Где не нужно больше молчать и прятаться. Можно больше не бояться…
Я закрываю глаза и впервые позволяю себе поверить в то, что мы справимся. Потому что теперь нас много, и потому что у каждого из нас сердце отдано малышке, что сейчас засыпает на моих руках. Что смогла соединить нас и создать такую большую семью…
Адель вздыхает, утыкается в меня носом и засыпает, будто знает: теперь все действительно будет хорошо.
25 глава
Я стою у приоткрытой двери кабинета Платона и смотрю, как мягкий свет настольной лампы вырезает его силуэт из полутьмы. Он склонился над столом, рассортировывая кипу документов. Все мои бегства и возвращения к жизни спрессовались в эти тонкие папки. Ночь пахнет расплавленным воском от свечей, тихо тикают напольные часы, а внутри меня стучит только одна мысль: сейчас или никогда.
Делаю шаг, второй. Паркет отзывается едва слышным скрипом, но Платон тут же поднимает голову. В янтарном свете его глаза кажутся почти золотыми.
— Не спишь? — спрашивает он вполголоса, будто боится разбудить малышку. Хоть она спит через две комнаты от нас.
Качаю головой:
— Слишком много слов в голове. Надо бы вытянуть их наружу, иначе задохнусь…
Он кивает, отодвигая кресло напротив. Сажусь, и между нами повисает пауза — густая, вязкая, но уже не пугающая. Я даже чувствую, какая она… теплая.
— Помнишь аудиторный корпус «Г»? — начинаю я. Слова выходят сами, будто давно ждут разрешения выйти. — Ты сидел за последней партой, рисовал ужастиков в блокноте вместо формул. А я вечно списывала у тебя даты войн для тестов по экономической истории…
Уголок его рта дрогнул:
— А ты разрисовывала поля тетради ромашками и чесала виски карандашом, думая, что никто не видит. Я смотрел на тебя чаще, чем на лектора…
Меня окатывает волной тепла — он замечал.
— Почему тогда ты ни разу не подошел? Ничего не предпринял… — спрашиваю тихо, и мой голос чуть срывается.
— Потому что ты казалась слишком правильной, а я — слишком… разболтанным. Думал, зря тревожить. Хоть и безумно хотел этого… Веришь? Я сходил с ума… А потом, оказывается, была та ночь в клубе…
В груди стягивает. Ночь, от которой у нас обоих остались только всполохи на сердце. И дочь, конечно…
— Я хотела остаться до утра, — отвожу взгляд к окну, где мерцает одинокий фонарь, — но я боялась… тогда бы ты исчез вместе с рассветом. И разбил бы мне сердце еще раз… Потом авария, больница, кома. Я очнулась и поняла, что уже поздно: ты жил другой жизнью, а я — другими страхами… решила стать няней, чтобы ты ничего не понял… не стал меня обвинять… не выгонял…
Он тихо втягивает воздух губами.
— А я проснулся и не помнил твоего лица. Я вел отвратительный образ жизни и… Потом… Ни одна не смеялась так, как ты смеялась тогда.
В голосе его нет упрека, только усталость, что накопилась за последние месяцы. Я осторожно кладу ладонь на поверхность стола, сантиметр от его руки.
— Мы оба заблудились, Платон. Но сейчас… — поднимаю глаза, — сейчас у нас есть шанс найти дорогу вместе… начать все с чистого листа…
Он переворачивает мою ладонь и переплетает пальцы с моими. Ток бежит от запястья к ключицам.
Платон достает новую папку. Голубой уголок — заявление о восстановлении моих родительских прав. На титульном листе два подписи: его и моя, поставленные сегодня утром.
Я в шоке от того, насколько он подошел к этим вопросам ответственно. Насколько все быстро сделал и как качественно все организовал…
— Юрист сказал, что процесс займет пару недель. Мое свидетельство признают недействительным, а тебя не будут таскать по разбирательствам, потому что было давление родителей и факт твоей недееспособность после операции. А я подам ходатайство об установлении совместного родительства, — голос его ровный, но в конце немного дрожит. — Я хочу быть родителем официально, но не вместо тебя, а рядом. С тобой.
Сжимаю его пальцы до побелевших костяшек:
— Спасибо. За то, что не считаешь меня трусихой.