Tommy Glub – Подкидыш для мажора (страница 20)

Она улыбается кривым, хрупким уголком губ:

— Я старалась поправиться как можно скорее, но как только смогла стоять сама, сразу рванулась к тебе. Сердце просто не выдерживало… Я надеялась, что ты ее не отдал. Что оставил. Да, нужно было… Столько всего сделать… Пока я прятала ее у родственников и пыталась доказать родителям, что она — не ошибка, а моя малышка, не сделала ни свидетельства, ничего… Я просто не могла ничего оформить. Потому что папа выслеживал, забирал домой и там продолжал мне говорить о детдоме и о неблагодарности…

Я чувствую жжение в горле: злость закипает мгновенно.

— Почему сразу не сказала?! — рычу, делая шаг вперед. — Уж услышав это, я…

Женя закрывает лицо руками. Сквозь пальцы слышен шепот:

— Я боялась, что ты ненавидишь меня за трусость… И что ты просто выгонишь. У тебя таких как я было… Много.

Слова бьют больнее, чем любая, самая сильная даже, пощечина. Злость сменяется бешеным облегчением: она жива, она думала. И она тут. Сердце разрывают две волны — ярость и благодарность. Я делаю глубокий вдох, чтобы не сорваться.

— Ненавижу? — сдираю собственный голос до хрипоты. ­— Я каждый день прокручивал: где ты? жива ли? Мама для Адели нужна ровно так же, как и я, как и папа. Ам… Да… Я бы не поверил сперва… Но… Но…

Женя вскакивает, пальцы трясутся.

— Я несколько раз тянулась позвонить, но каждая новость о тебе — вечеринки, мото-пати, девушки новые, одна новость краше другой… Я думала, я влезу и разрушу твою свободу. Да, я ее все равно разрушила, но…

— Свободу? — смеюсь сквозь зубы. — Да я до сих пор не знаю, как замешивать смесь без комков! Я сходил с ума… Я не знал что мне делать, Жень… Я… Я ее чуть не отдал…

Женя подходит, кладет ладонь на мою грудь:

— Но ты учишься. Ты изменился. Я это вижу как никто другой, Платон. Ты сейчас настоящий. Такой, какой был иногда со мной, когда строил глазки и просил списать. Сейчас ты взрослее и мудрее. И сам… Сам все понимаешь. Понимаешь, почему я пришла к тебе?

От ее прикосновения мир перестает шататься. Я смотрю вниз: Адель, разбуженная нашим разговором, тянет к нам ручонки — плач начинается стремительно. Мы одновременно подхватываем ее, сплетаемся руками, и малышку словно разрывает между нами: она сразу успокаивается, прижавшись к Жене.

Я целую дочь в волосы, — теплая, влажная от слез, она зарывается носом Жене в шею. Женя гладит по спинке, шепчет:

— Моя девочка…

Мы встречаемся взглядами через малышку.

— Мои девочки… — я снова касаюсь ее щеки пальцами. Женя прикрывает глаза, и я любуюсь ее смущением.

Документов об удочерении быть не должно.

— Платон, — тихо говорит Женя, будто читает мои мысли. — Отмени. Еще можно.

Я киваю головой:

— Отменю. Но…

— Поедем вдвоем. Я расскажу все: что было со мной, моя реабилитация, все. У нас шанс.

— Ты уверена? — сажусь на край кровати, усаживая Адель на свои колени. — Твои родители, твоя спина после операции… Суд примет во внимание?

— Я не боюсь. — Женя берет мою руку, кладет на шрам на шее. — Этот след напоминает, что худшее я уже пережила.

Я закрываю глаза, прижимаю ее ладонь к губам.

— Тогда мы все преодолеем. И плевать, кто что скажет.

Адель, словно понимает о чем мы, хихикает, тычет пальцем мне в подбородок.

После мы втроем лежим на кровати в детской, на которой обычно спят няни, пока за окном начинает светлеть. Женя засыпает на моем плече, Адель никак не угомонится: таскает погремушку, бормочет свое «агу», стягивает нам плед.

Теперь я сделаю все что от меня зависит, чтобы они обе остались со мной…

Нет.

Я сделаю все невозможное. Если понадобится.

Утром сжигаю копию заявления об удочерении прямо в раковине. Пепел черными нитями оседает в чаше, смываемый водой. В голове — тишина, впервые за много месяцев.

Завтра мы поедем в опеку — не отдавать ребенка, а возвращать его настоящей маме. Нужно переделывать документы… Теперь у Адель в свидетельстве не будет прочерков…

А сегодня мы остаемся дома: все трое садимся на кухне, завтракаем овсянкой — Женя успевает кинуть туда ягоды, Адель разукрашивает себя кашей с детской ложки, а я смеюсь с этого и параллельно запоминаю, какой чай любит Женя и любуюсь ее реакциям на Адель.

Мне не нужно дополнительных вопросов. Времени.

Внутри меня вспыхивает то, что я ощущал тогда. Так долго… Женя снова в моем сердце, рядом с Адель. Глубоко внутри.

Она всегда была там. Потому и Адель меня так легко приворожила… Одним взглядом. Взглядом ее голубых глаз.

Кажется, впервые в жизни я совершенно уверен. Настолько уверен.

И не в себе. В нас.

24 глава

Женя

Я стою в центре огромной гостиной. До сих пор не верю, что я тут… живу. Уже второй день. Он просто оставил меня тут. Просто сказал, что теперь это мой дом… Шаг вправо — мраморный камин, шаг влево — панорамные окна до пола, за которыми мерцает вечерний город. Кругом стекло, латунь и шуршащие друг о друга деревья за окном, а у меня коленки дрожат так, будто я снова защищаю диплом.

Он… Просто поверил. Я думала, будет сложнее убедить. Я когда рассказывала правду, думала, что он не поверит. А больше мне никак его не убедить…

Платон возвращается из детской с Адель на руках. Крошка прижимается к его груди, зевает и сонно хмыкает — как маленький совенок. Я машинально приглаживаю ей волосы. Пока пальцы чувствуют ее тепло, я дышу. Я все эти месяцы просто существовала…

— Готова? — шепчет Платон.

— Не знаю, — честно отвечаю. — Но прятаться поздно.

Он улыбается уголком губ, будто хочет подбодрить, и поворачивается к коридору.

Сначала появляется в квартире мама Платона — Виктория Андреевна, в идеально выглаженном брючном костюме песочного цвета. За ней — его бабушка Нина Павловна, невысокая, зато с таким огоньком в глазах, что кажется, вот-вот сорвется в пляс; дед, Александр Константинович, держится за ее локоть и что-то ворчит себе под нос; замыкает процессию отец Платона — сухой, подтянутый, с военной выправкой.

У меня перехватывает горло: эти люди — вся его жизнь. И сейчас я собираюсь сказать им правду, ради которой крошка Адель едва не прошла через детский дом, а я…

Нет, нельзя себя жалеть. Не сейчас.

— Знакомьтесь, — произносит Платон внезапно хриплым голосом, — это Женя… мама Адель.

Тишина падает тяжелым занавесом. Только бабушка щелкает языком, прищуриваясь, словно пытается разглядеть, нет ли на мне короны или хвоста. Настолько у нее внимательный взгляд

Мама Платона делает шаг ко мне:

— Мы… не особо много слышали о вас. Сын объяснил мало. — Она останавливается, и я различаю, как мышцы на лице у нее пытаются сохранить профессиональное, врачебное спокойствие. — Расскажете?

Я втягиваю воздух. Сердце барабанит где-то в горле.

— Год назад, после выпускного, мы встретились с Платоном… Я забеременела, но мои родители были против ребенка, — произношу я медленно, чтобы не сбиться. — Они просили сделать аборт, чтобы не было больше проблем, у нас мама болела, проходила реабилитацию, и они считали, что я нагуляла ее и после Адель станет жить с ними, чтобы я могла работать… они, в общем-то, много всего считали. Я же решила по своему. И после рождения Адели ничего не изменилось… И я решила подбросить… А когда уже бежала от дома Платона… Попала в аварию… После просто боялась…

Отец Платона хмурится:

— Чего боялись?

Слова застревают в горле, и тогда Платон осторожно берет меня за руку:

— Она боялась, что я ее ненавижу за то, как все вышло.

Я киваю, чувствуя, как ладонь Платона согревает ледяные пальцы.

— Поэтому пошла няней, — добавляю шепотом. — Хотела быть рядом, хоть так.

Тишина снова расползается по комнате, и вдруг бабушка хлопает ладонями: