Tommy Glub – Подкидыш для мажора (страница 19)

— Женя, что происходит? Почему такая реакция?

Она медленно поворачивается ко мне, и я вижу ее заплаканное лицо.

— Ты не понимаешь, Платон. Ты уже все решил… ты не оставляешь мне выбора…

— Что это значит? О каком выборе ты говоришь? — Я подхожу ближе, пытаясь заглянуть в ее глаза.

— Просто забудь, — шепчет она и снова отворачивается. — Просто забудь...

Я стою, ошеломленный и растерянный. Ничего не понимаю. Мое сердце разбито надвое: между тем, что я считаю правильным, и тем, что чувствую в глубине души. Но теперь ясно одно — решение еще не окончательное. Мне предстоит разобраться во многом, и я должен сделать это как можно быстрее, прежде чем станет слишком поздно.

22 глава

Сижу в пустой гостиной, уткнувшись взглядом в холодное стекло окна, и считаю оставшиеся дни до подписания бумаг. Четыре. Всего-то четыре дня — и Адель официально станет не моей. И чужой. Новая семья уже подобрана, инспектор прислал список вещей, которые я обязан передать вместе с ребенком… Я по десять раз перечитал письмо и так ни разу и не решился ответить.

За спиной едва слышно шаркают носки — Женя. Она двигается так тихо, что ее почти невозможно услышать, но сегодня я четко улавливаю каждый ее шаг. В помещении пахнет ее шампунем и теплой смесью, которым она только что накормила Адель. Дочка давно спит, а Женя все не ложится: ходит по квартире, складывает детские бодики ровными стопочками, меняет воду в увлажнителе, будто пытается занять руки, словно чтобы заглушить то, что творится внутри.

— Платон, — голос дрожит едва заметно, — ты уверен, что так будет лучше?

Я отрываюсь от окна, но не спешу обернуться. Уверен ли? Да я вообще ни в чем не уверен, кроме того, что каждый раз, когда Женя берет Адель на руки, ребенок светится. Утром малышка тянется к ней, как к самому близкому человеку в мире, а я… даже я тогда остаюсь в тени.

— Решение принято, — выдыхаю. — Я не потяну один. Ты же видела.

— Ты не один, — тихо отвечает она и вдруг касается моей спины ладонью, как будто стирает невидимую пыль. — Но… если ты решил — значит так надо.

Взгляд цепляется за ее отражение в окне. Глаза — большие, блестящие, в них виднеется непрошеный страх. Хочется развернуться, прижать ее к себе, сказать, что я передумаю, но язык отказывается шевелиться. Я лишь киваю, как автомат, и снова опускаю лицо на руки.

Ночь.

В квартире тишина, и только холодильник тихо работает где-то на кухне. Я бреду к кабинету, чтобы распечатать недостающие документы для опеки, но, проходя мимо детской, слышу странные всхлипы. Женя сидит на полу, прислонившись к кроватке, держится за перекладину пальцами так крепко, будто та спасает ее от падения. В лунном свете видно, как по щеке пробегает тонкая дорожка слезы.

Захожу в комнату. Ее реакция меня сегодня откровенно пугает.

— Эй, — шепчу, опускаясь рядом. — Что случилось?

— Я… — она делает глубокий вдох, но голос все равно дрожит. — Я больше не могу молчать.

И в этот момент внутри меня вспыхивает тревожный сигнал: кажется, я знаю, что она собирается сказать. Или, точнее, боюсь знать. Это ощущение меня не покидает так долго, что хочется самому кричать. Но не сходится кое-что. Я бы помнил секс с той, которую так хотел долгие годы. Я бы запомнил, что гештальт закрыт. Но гештальт не закрыт.

Женя медленно расстегивает кофту, опускает ее, показывая мне аппетитные груди и едва отодвинув волосы, показывает тату… Татушка в виде полумесяца — та самая, что на мутном кадре из клуба годичной давности. Я нервно сглатываю, а Женя осторожно расстегивает цепочку и кладет мне в руку. Там небольшой кулончик. Что-то в мозгах начинает шевелиться.

— Это ты тогда подарил, после нашего поцелуя в «ZION»… Помнишь? Мы танцевали, а потом… — она стиснула руки, ногти уперлись в ладони. — Ты не помнишь. Ты был пьян, Платон… Я понимаю…

Картинка выстреливает во мне вспышкой: я, пьяный в дым, держу девчонку с золотистой косой, шепчу ей в ухо глупости, обещаю показать рассвет над рекой. Помню утреннюю тошноту, помню, как искал ключи от мотоцикла… а ее имени не вспомнил. Точнее, вспомнил слишком поздно.

Сейчас, блять.

Сейчас!

Когда… Она уже родила…

Адель.

— Ты… — слова рвутся наружу, но горло плавит огнем. — Ты тогда… это была ты?

Женя кивает и издает короткий, сдавленный смешок.

— Я хотела сказать утром. Но ты уже уехал. А через месяц… Узнала, что беременна. — Она поднимает глаза, в которых стыд вперемешку с надеждой. — Я думала, справлюсь. Думала, рожу, вернусь к родителям, но мама заболела, мне пришлось ухаживать за ней, прятать живот… Папа был категоричен, мама запрещала мне рожать. Проблем было много, но… Я не смогла избавиться от нее. Все рухнуло. Я испугалась. И когда Адель родилась… я поняла, что не смогу дать ей ничего. А ты — ты тогда жил красиво. Я знала что у тебя хорошая семья и что… Что ты в глубине души хороший человек. Ты в ту ночь говорил, что ты мечтал об этом. Не знаю, уж кого ты представлял… Я решила, что так будет лучше: оставить ее тебе.

Слова ударяют, как обухом. В голове вспыхивает мой образ жизни из прошлого, вспышки стробоскопов, запах дорогущих духов — и уходит под ледяной прилив понимания.

— Нет-нет… Я никого не представлял… Это правда… — я сжимаю ее холодные пальцы. — Перестань плакать, — я, все еще охуевший, вытираю ей слезы и улыбаюсь, когда она смотрит на меня. — Малышка… Ты все сделала верно. Все верно.

— Я бросила ее. Я не могла так поступать… Но мама грозилась ее отнести, папа бесился от ее крика… Понимаешь, я… Я ее очень люблю. Так сильно, что не передать словами… Как любила тебя все эти годы… — она замолчала и посмотрела на меня. закрывает рот рукой. — Но… Но тогда я думала о ней. Что ты дашь ей лучшую жизнь… А после… Потом… На фоне всего я попала в аварию, просто не видела куда шла и… и после операции долго восстанавливалась. Потому… Так сильно задержалась. Ты… Ты прости…

— Что ты… Господи, малышка… — шепчу. — И молчала? Почему ты молчала.

— Боялась, — она закрывает лицо ладонями. — Боялась, что ненавидишь меня за то, что бросила дочь. Боялась увидеть презрение в твоих глазах.

Я осторожно убираю ее руки. В темноте ее лицо бледное, но такое родное, что внутри перекатывает волной.

— Я не ненавижу. Я… ошеломлен, — язык спотыкается. — Но я это сделал! Я нашел маму. Я нашел малышке маму. Настоящую!

Она всхлипывает, и я обнимаю ее, как, наверное, должен был обнять еще когда она только пришла. Кто знал! Через деревянные прутья кроватки мы видим, что Адель просыпается, тянет к нам ручонки, будто чувствует, что мы наконец рядом, решили все проблемы… И нас теперь трое…

Из головы вылетает все, что только было до этого. Любые сомнения.

Я беру дочку, вкладываю ей в ладонь Женину цепочку. Малышка цепляется пальчиками, и кулон звякает о перекладину. Женя перехватывает малышку и теперь все пазлы сходятся. Не Адель смотрит на нее так, словно это самый близкий и родной человек в ее жизни.

Женя смотрит на малышку так, словно в ней сама ее жизнь стучит. Адель для нее настоящий смысл жизни. Глоток воздуха.

— Бумаги я порву утром, — говорю, не отводя глаз от Жени. — Но нам придется объяснить все опеке. И моей семье. Будет трудно.

Женя улыбается через слезы. Я чувствую, как ее плечи, напряженные неделями, наконец опускаются.

— Мы справимся, — шепчет она. — Вместе. Если позволишь мне остаться…

И в этот момент я впервые по-настоящему верю в то, что у моей дочери будет семья. Настоящая — собранная из ошибок, боли и, главное, нашей любви.

— Я не позволю тебе исчезнуть больше, — я поднимаю ее лицо за подбородок и улыбаюсь. — Ты нужна нам обоим.

23 глава

Я стою в детской, опираясь ладонями о бортик кроватки и почти не дышу. Женя рассказала правду — теперь мои мысли так сильно пульсируют, и внутри все разрывается от сожаления и вины. Я вижу лишь разрозненные вспышки: клуб «ZION», липкий дым, мое кричащее «еще шотов!», ее длинная коса и… пустота. Целый год ­— без нее, без объяснений, и вдруг она здесь, с Адель на руках, тихая, испуганная. Напряженная.

Женя садится на край кресла-качалки, убирает с лица прядь и смотрит мне прямо в глаза. Голос едва слышен, но каждое слово режет острее скальпеля.

— Еще ночью я поняла, что ты и не запомнишь этого…. Утром я ушла, не найдя сил остаться и как-то сделать так, чтобы ты меня запомнил…. Через месяц понимаю, что беременна. Радость — ровно три дня, пока родители не ставят условие: либо «исправляй ошибку», либо «катись из дома».

Она делает паузу, дыхание сбивается.

— Я выбираю ребенка. Но их «нет» громче моего «да». Скандалы, истерики, мои преждевременные роды на фоне стресса… Я ждала, пока ее кто-то заметит. Когда принесла к квартире… И когда начались разборки, сбежала. Бежала без оглядки, не оборачиваясь. Боясь, что меня сейчас поймают как преступницу… а потом машина, занос на дороге… синяя вспышка фар — и мне месяц комы в больнице.

Сердце падает куда-то в пятки: кома… Именно поэтому я не нашел ее! Потому что не так обширно искал. Потому что неправильно вел свою прошлую жизнь…

Бляха…

— Очнулась — рубец на шее, четыре шурупа в позвоночнике и ноль поддержки от кого бы то ни было… — Женя вздыхает. — Телефон разрядился еще тогда. Карточку мама вынимает, чтобы «не раздражала никого»… Я жить училась с тростью и одновременно пряталась в съемной квартире. Мои родители не приняли ребенка и не приняли… После и меня.