Tommy Glub – Подкидыш для мажора (страница 22)

— Ты самая сильная из тех, кого я знаю. И… — он вдруг смущается, как студент, — я больше не хочу искать “идеальную семью”. Она уже здесь.

Слезы жгут глаза. Я моргаю, и капли падают на наши сплетенные руки. Платон подается вперед:

— Женя, посмотри на меня.

Поднимаю взгляд, и мир будто сузился до контуров его зрачков.

— Я не хочу быть просто “со-родителем”. Я хочу быть твоим мужчиной. Хоть завтра, хоть через год, когда ты скажешь. Но знай: я здесь. Я всегда буду рядом с вами.

Губы дрожат. Трепет собирается под ребрами.

— А если я скажу сейчас? Я не хочу ждать… Да и нечего ждать… у нас с тобой все равно не получится начать сначала, потому что есть Адель.

Он выдыхает так облегченно, будто нырял в воду без воздуха.

— Тогда запретных тем больше нет.

Внутри гул, как перед стартом мотора: секунды растягиваются, воздух вязнет. Он касается моих щек кончиками пальцев, будто проверяет, не ледяная ли. Я чувствую горячий пульс в запястье, сердце бьется в горле.

— Можно? — спрашивает шепотом.

— Нужно, — отвечаю еще тише.

Он наклоняется. Сначала это почти невесомое касание, теплое дыхание и запах мяты. Затем губы смыкаются плотнее, раскрывая меня, и из грудной клетки вырывается тихий стон, смешанный с его вдохом. Я тону. Вкус кофе, нотка мяты и цитруса, соль пролитых слез — все переплетается.

Руки скользят к затылку, вплетаются в волосы. Его пальцы дрожат, как у того самого студента, которого я знала когда-то… и хоть он никогда не был неуверенным в себе, это дрожь первой искры нашей страсти, а не неуверенности. От шеи по спине проходит волна мурашек. Мир исчезает за завесой горячего тумана…

Мы целуемся долго — жадно, и бережно одновременно, будто пытаемся переписать прошлое заново: без боли, без недосказанности. И уже оставить в нашем будущем много новых красок. Когда губы отрываются, остается только дыхание на двоих.

— Женя… — он произносит мое имя так, будто это молитва.

Я улыбаюсь сквозь слезы и обхватываю его щеки ладонями.

— Я тоже не хочу быть просто мамой твоей дочери. Я хочу быть твоей.

— Ты уже моя…

И снова губы соединяются: на этот раз глубже, дерзко. Он осторожно прижимает меня к краю стола. Деревянная кромка упирается в поясницу, от чего внутри взрываются искры. Я чувствую, как его ладонь ложится на пояс, скользит вверх по спине, пробуждая дрожь.

Ткань моей кофты цепляется за пуговицу его рубашки. Мы смеемся сквозь поцелуй — тихо, чтобы не разбудить дочь. Смех растворяется, уступая месту еще большему притяжению. Его язык обводит контур моих губ, и я отвечаю, впуская его. Слова теряются, остается только пульс.

Когда дыхания сбиваются до хрипов, он замирает, лбом касаясь моего:

— Если продолжим, я не смогу остановиться. А я хочу, чтобы все было неспешно, без страха. Ты готова?

Прижимаюсь губами к его щеке, к шраму на виске, когда-то он упал с байка и всем рассказывал эту историю в универе:

— Готова на все, если рядом ты. Но давай на шаг медленнее. У нас будет много ночей…

Он кивает, и в зрачках вспыхивает теплый свет.

Мы выпрямляемся, приводим в порядок дыхание и одежду. В кабинете пахнет жаром, но за дверью, через пару комнат, спит наша малышка, и это самый прекрасный якорь реальности… для нас…

Мы возвращаемся в гостиную. Я завариваю мятный чай с ромашкой, Платон моет фрукты для полночного перекуса. Дела маленькие, но такие… семейные…

— Завтра встречаемся с юристом в девять, — напоминает он, когда я раскладываю тарелки на место. — Он подаст пакет на отмену процесса удочерения и ускорит твое восстановление как матери.

— Хорошо… а сегодня? Ещё весь вечер впереди… — спрашиваю, опираясь на край стола.

Он подходит вплотную, накрывает мои руки своими:

— Сегодня мы укладываем принцессу, закажем семейную фотосессию, придумаем тематику, если есть мысли, конечно… а потом ты ляжешь спать в мою кровать. Прости… в нашу. Без призраков прошлого.

Улыбаюсь, и на губах снова вспыхивает вкус его поцелуя.

Мы тихо входим в детскую. Адель посапывает, прижав к щеке ушастого зайца. Платон осторожно поправляет одеялко, а я стою рядом, держа его за пальцы.

— Она так похожа на тебя…

— Она похожа на тебя, — усмехнулся Платон. — жаль, что я так поздно это понял…

— Наша… Семья, — шепчу я. И впервые это слово не пугает, а согревает.

Он сжимает мою ладонь.

— Наша семья…

И я верю. Потому что теперь мы строим ее вместе — с чистого листа, на котором больше нет места страху. Только нам троим, нашему тихому смеху и поцелуям, вкус которых хочется обновлять и закреплять каждую ночь…

Эпилог

Платон

Солнечный июнь, парк-усадьба за городом…

Дорожки усыпаны светло-розовыми лепестками, но виноваты в этом не садовники, а моя бабушка Нина Павловна: с рассвета размахивала корзиной и требовала, чтобы «у внученьки была настоящая романтика, а не картонное сердце из цветочного салона». За двадцать минут до церемонии она успела обойти все букеты от моих партнеров, ободрать половину кустов роз и вручить каждому гостю по пригоршне лепестков.

— Потом будете кидать, где надо, — строго проинструктировала она и унеслась хлопотать вокруг девятиъярусного торта, потому что «кондитерша, конечно, молодец, но если крем на солнце поплывет — будет скандал вселенского масштаба».

Я стою на деревянной площадке у старой липы — именно здесь сегодня наша выездная церемония. На мне классический темно-синий фрак, но галстук цвета молодой листвы выбрала Женя: «чтобы сочеталось с ее глазами». Теперь этот зеленый треугольник у горла чудом сдерживает горячий ком волнения. Ветер приносит запахи барбекю со стороны зоны фуршета и тихий плеск пруда. Где-то на дальнем газоне гудит генератор фотобудки — цифровой монстр, к которому дед уже три раза подходил с вопросом, «как оно стреляет и где у него спусковой крючок».

Музыка замирает на легкой джазовой дроби, и в арке появляется Женя. Белое платье в пол, рукава-крылышки, на талии тонкий пояс из серебристых полумесяцев — привет нашему прошлому. Волосы собраны в низкий пучок, только две пряди выбились и дрожат на ветру. Идет к нам не папа и не брат — ее ведет… мама. После долгих разговоров, слез и объяснений теща все-таки оправилась после болезни и решила: «хочу лично отдать дочь в добрые руки, раз уж этот мажор теперь стал серьезным».

Мама Жени торжественно кладет ее ладонь в мою, шепчет:

— Береги. Она слишком долго шла к счастью.

Я киваю, чувствуя, как пальцы Жени дрожат в моих.

…— Объявляю вас мужем и женой! — голос регистратора кажется ударом гонга. Мы наклоняемся навстречу, и первый супружеский поцелуй взрывается вокруг фейерверком розовых лепестков: бабуля дала старт, остальные гости подхватили. Из-за дальнего куста взлетает дрон-оператор — папа арендовал, чтобы «свадьба была, как в кино». Я уже почти целую Женю, когда в объектив дрона влезает дед. Он, как опытный артиллерист, заявляет в мегафон:

— А теперь торжественная военная присяга молодоженам!

— Дед, не надо… — пытаюсь всунуть слово, но поздно.

Дед встаёт в стойку «смирно» и гремит на всю усадьбу:

— Я, генерал-лейтенант в отставке Жуков Александр Константинович, торжественно присягаю внучку Женечку в добрые руки внучка!

В толпе хохот, Женя краснеет, а регистратор пытается сохранить серьезность. Дед, не моргнув, продолжает:

— Клянусь защищать семейный очаг от атаки бытовых трудностей, не допускать дефицита каши, и до последнего держать оборону против вирусов, темпераментных соседей и любой сопутствующих вредителей!

— Хорошо, хоть не желал десять детей, как нам на нашей свадьбе! — говорит мама. Я хохочу.

— Спасибо, что напомнила, дорогая моя! — дед хохотнул, поправил бороду и важно кашлянул. — С детьми не затягивать и обязательно родить ещё таких же славных девчушек! И мальчишек!

Залп аплодисментов, бабуля всплескивает руками:

— Саша, оставь уже детей в покое, марш к торту!

Дед отдает честь и, довольный, уходит в направлении десерта.

Фотосессия в яблоневом саду — отдельное шоу. Наш фотограф собирается снимать «кадры с малышкой», но кроха, как почувствует включенную камеру, сразу выдает целый спектр эмоций: то замрет с капризной складкой меж бровями, то ухмыльнется, будто понимает, что стала главной моделью. На сегодня ей положен «особенный наряд»: белые бодики с пышной юбочкой-тюльпаном и миниатюрным венком-обручем.

— Фея Пралинка! — гордится бабушка, поправляя обруч, чтобы не сползало набок.