Tommy Glub – Опасная для Босса (страница 38)
Слова застревают в горле.
40 глава
Знакомая улица, те же дома, те же заборы. До дома пятнадцать минут пешком. Тащу чемодан по разбитому асфальту. Колесико окончательно сломалось, волоку на себе. Ручка врезается в ладонь. Прохожие здороваются — в поселке все друг друга знают. Улыбаюсь машинально.
Наш дом — одноэтажный, с голубыми ставнями, облупившимися по краям. Палисадник с флоксами и астрами — мамина гордость. Калитка скрипит знакомо — папа все собирается смазать петли.
Бобик, наша дворняга, первым чует меня. Несется, повизгивая от радости, прыгает, пытается лизнуть в лицо. Шерсть у него теплая, пахнет псиной и домом.
— Бобик, что ты... Соня?! — мама выходит на крыльцо, вытирает руки о фартук. В руках — скалка, она что-то готовила. Мука в волосах, на щеке белый отпечаток. — Доченька!
Бросается обнимать. Пахнет от нее ванилью и тестом — печет мои любимые булочки с корицей. Не сговариваясь же.
Материнское сердце знает.
— Мам, я дома.
Слова срываются, голос дрожит. Глаза щиплет.
— Что случилось? Ты же говорила, после сессии на море поедешь? И волосы какие короткие... Господи, что с тобой?
В ее глазах тревога, страх. Материнское сердце чует беду.
— Потом, мам. Можно я просто побуду дома?
Папа выходит из гаража — в промасленной футболке, с гаечным ключом, руки в машинном масле.
— Дочь! — улыбается широко, морщинки у глаз собираются веером. — Как же ты похудела! Мать, корми ее срочно!
За обедом пытаюсь улыбаться, отвечать на вопросы. Каждое слово дается с трудом. Да, сессия прошла хорошо. Да, все нормально. Нет, парня нет. Работа? Стажировка закончилась. Ложь, ложь, ложь. Но правда слишком страшная.
Мама смотрит внимательно, изучающе, но не давит. Знает — расскажу, когда буду готова. Наливает борщ, подкладывает котлеты. Еда домашняя, вкусная, но комок в горле мешает глотать.
Вечером сижу в своей комнате. Все как было — розовые обои, письменный стол с царапинами от циркуля, книжные полки, прогибающиеся под тяжестью учебников. На стене — постеры с корейскими айдолами, стыдно, но не снимаю. Это часть меня. Той, юной. Той, которая не знала, что такое настоящая боль.
Открываю ноутбук. Экран слепит. В новостях — Никита на какой-то презентации. Новый проект, миллиардные инвестиции. Костюм сидит идеально, жесты уверенные. Рядом с ним Лина в красном платье. Держится за его руку собственнически. Победительница.
Закрываю ноутбук резко. Тошнит. Бегу в ванную, сухие спазмы выворачивают наизнанку.
Нервы дают о себе знать.
Первая неделя проходит в тумане. Дни сливаются в одну серую массу. Помогаю маме с огородом — полоть и очищать грядки. Руки в земле, под ногтями она же, спина болит, ноет, но это хорошая боль. Физическая. Она глушит душевную, как анестезия.
Папа зовет помочь с машиной — старенькая опять барахлит, чихает, не заводится с первого раза. Держу ключи, подаю инструменты, слушаю его рассказы про работу на заводе. Простые истории про простых людей. Никаких миллиардных сделок и интриг. Никаких предательств.
— Дочь, ты точно в порядке? — спрашивает он, вылезая из-под машины. На щеке масляное пятно.
— Да, пап. Просто устала от города. Побуду у вас до нового года…
Он кивает, не верит — вижу по глазам, но не лезет. Уважает мои границы.
По вечерам сидим всей семьей на веранде. Мама вяжет — спицы мелькают, нить тянется, рождается что-то теплое. Папа читает газету, шуршит страницами. Я листаю какой-то женский романчик, не вникая в смысл. Бобик лежит у ног, вздыхает во сне. Тихо. Спокойно. Но внутри — буря, ураган, цунами…
Ночами не сплю. Лежу, смотрю в потолок, считаю овечек, вспоминаю. Его руки — сильные, уверенные. Его голос — низкий, обволакивающий. Его взгляд в последний день — холодный, чужой. Достаю телефон, экран слепит в темноте, открываю фотографию. Глупо, больно, но не могу удалить. Это все, что осталось…
Плачу тихо, в подушку, чтобы родители не услышали. Подушка мокрая каждую ночь. Слезы сожаления. Самобичевания. Ненависти к себе. Я сама все разрушила. Сама. Своими руками разрушила то, что могло быть прекрасным.
Вторая неделя. Помогаю маме с консервацией — огурцы хрустящие, помидоры мясистые, варенье из абрикосов янтарное. Руки в рассоле, кожа морщится, пахнет укропом и чесноком, уксусом и специями. Банки звенят, крышки щелкают.
— Помнишь, как ты в детстве помогала? — мама улыбается, закручивая банки. Руки у нее сильные, уверенные. — Все пальцы себе порезала, пока научилась.
Помню. Мне было восемь. Было просто. Порезалась — заклеил пластырем и дальше. С разбитым сердцем сложнее. Нет пластыря для души…
В поселке узнали, что я приехала. Сарафанное радио работает быстро. Приходят подружки со школы — Ленка, Светка. Замужем обе, дети, растяжки, усталые глаза. Рассказывают про подгузники и первые зубы, про бессонные ночи и колики. Я киваю, улыбаюсь, но мысли далеко.
В его объятиях.
— А ты что, совсем без парня? — спрашивает Светка, качая коляску. Ребенок хнычет.
— Совсем.
— В городе-то! Там же мужиков полно! Богатых!
Если бы она знала, какой мужик был. И как я его потеряла. Из-за денег. Из-за глупости. Из-за страха.
Третья неделя. Еду с папой на рыбалку. Встаем в четыре утра. Рассвет розовый, нежный, туман над рекой как вата, тишина звенящая. Сидим с удочками, ждем клева. Комары жужжат, кусают, но это неважно…
— Знаешь, дочь, — говорит папа, не отрывая взгляд от поплавка. Голос у него тихий, задумчивый. — Что бы ни случилось, мы с мамой всегда тебя поддержим.
Комок в горле. Глаза щиплет.
— Знаю, пап.
— И еще. Ошибки — это нормально. Главное — учиться на них.
Клюет. Леска натягивается, удилище гнется. Вытаскиваем леща — серебристый, скользкий, бьется. Папа доволен, улыбается. Я думаю о его словах. Учиться на ошибках. Но как учиться, если ошибка необратима?
Четвертая неделя. Помогаю в местной библиотеке — тетя Галя попросила разобрать новые поступления. Пыль танцует в солнечных лучах. Пыльные книги, старая бумага, запах времени. Спокойно. Никто не дергает. Никто не требует отчетов о чужой личной жизни…
Нахожу еще один роман про любовь. Обложка затертая. Листаю.
Пока не узнал правду.
Вечером мама перед сном садится рядом на кровать. Матрас проминается. Ее рука теплая на моей.
— Соня, может, расскажешь?
Смотрю на нее — родная, любимая, морщинки вокруг глаз, седина в висках. Всегда поймет.
И рассказываю. Не все. Но суть — была любовь, была глупость, было предательство. Теперь ничего нет. Пустота.
Мама обнимает, гладит по голове, как в детстве, когда я разбивала коленки.
— Пройдет, доченька. Все проходит. Боль уйдет, останется опыт.
— А если не пройдет? — голос срывается.
— Пройдет. Просто нужно время. И нужно себя простить. Это самое сложное — простить себя.
Месяц заканчивается. Загорела на огороде, хоть и уже потихоньку холодало, наступал октябрь. Но хоть кожа бронзовая, веснушки проступили. Поправилась на маминых булочках — щеки округлились. Снаружи — почти прежняя Соня. Внутри — все еще болит. Тупо, ноюще. Но уже не так остро. Уже можно дышать без боли в груди.
По вечерам сижу на крыльце, смотрю на звезды. В городе их не видно — засветка, смог, суета. Здесь — россыпь по черному бархату, Млечный путь тянется через все небо…
Телефон вибрирует. Экран слепит. Сообщение от Натки:
Надо возвращаться. Нельзя вечно прятаться в детстве, в родительском доме, в прошлом. Но еще пару дней можно? Еще немного побыть маленькой девочкой, которую мама лечит булочками с корицей?
Открываю фотографию Никиты в последний раз. Обвожу пальцем контур лица на экране. Красивый. Недоступный. Чужой. Длинное касание — удалить.
Палец замирает над экраном. Дрожит. Еще не готова. Может, завтра. Может, послезавтра.
Закрываю телефон. Иду в дом. Тепло, пахнет ужином. Мама греет котлеты, масло шипит на сковороде. Папа смотрит новости, диктор монотонно читает про курс доллара. Бобик виляет хвостом, ждет, что ему перепадет кусочек.
Я дома. Разбитая, потерянная, но дома. И это уже что-то. Это начало пути обратно к себе.