Tommy Glub – Опасная для Босса (страница 37)
Но не отправляю. Палец замирает над кнопкой. Просто стою под дождем, промокшая насквозь, и понимаю — это конец.
Конец всему.
Конец сказки, которая даже не успела начаться.
39 глава
Стою перед зеркалом в ванной общежития и не узнаю себя. Темные волосы — мои настоящие, без следа фиолетового безумия — мокрые, тяжелые, прилипли к плечам как водоросли. В раковине — лужа чернильной воды, похожая на разлитую тушь. Смываю не просто краску. Смываю городскую Соню. Ту, что носила платья с открытой спиной и целовалась с боссом в Милане. Ту, что думала, будто может играть с огнем и не обжечься.
В общаге мне пришлось пожить вот пару дней, так я сэкономила несколько тысяч, и теперь есть на дорогу домой.
Руки дрожат, когда выжимаю волосы. Капли стекают по шее.
— Ты что, с ума сошла? — Аллка стоит в дверях, держит полотенце, глаза круглые от удивления. — Зачем?
— Надоело, — пожимаю плечами, но плечи деревянные, движение получается дерганым.
Не могу же я сказать, что каждый раз, видя в зеркале фиолетовые пряди, вспоминаю, как Никита накручивал их на палец. Как шептал, что я особенная. Как врала ему…
Сессия закрыта на автомате. Мозг отказывался воспринимать формулы и теоремы — они расплывались перед глазами, превращались в бессмысленные закорючки. Но мышечная память делала свое дело — рука выводила решения, которые я учила. Четверки, пятерки — какая разница. Диплом с отличием мне уже не светит. Как и карьера тут. Как и вообще что-то светлое в будущем…
— Соня, ты точно не поедешь с нами в Сочи? — Ника собирает вещи, бросая в чемодан купальники и парео. Яркие, легкомысленные, пахнущие летом и беззаботностью. — Там будет весело!
— Точно. Родители ждут.
Вру. Слова горькие на языке. Родители не знают, что я приеду. Но мне нужно домой. Туда, где меня знают настоящую. Где можно зализывать раны, как раненый зверь в норе.
Вокзал встречает привычной суетой. Тащу чемодан по перрону — колесико заедает, выписывает кренделя, скрипит жалобно. Каждый звук отдается в висках тупой болью. Поезд уже стоит — зеленый, облезлый, родной до боли. Плацкарт, вагон номер восемь, место тридцать пять — боковушка снизу…
— Девушка, помочь? — проводник, усатый дядька лет пятидесяти с добрыми глазами, пытается забрать чемодан.
— Спасибо, я сама.
Голос хриплый, срывается. Сколько же я ночей проплакала?
Втаскиваю чемодан в вагон. Пахнет знакомо — железной дорогой, чьей-то едой, дешевой лапшой быстрого приготовления. Запах возвращения домой. На моем месте уже сидит бабуля в цветастом платке, с узловатыми пальцами.
— Ой, деточка, ты не против наверху? А то колени, знаешь, не гнутся совсем, — морщинки вокруг ее глаз собираются в лучики.
— Конечно, бабушка, оставайтесь.
Забираюсь на вторую полку. Матрас тонкий, чувствуется каждая пружина, впивается в бок. Засовываю чемодан в угол, достаю плед — в вагоне холодно, кондиционер работает на полную, воздух ледяной, неживой.
— А ты откуда едешь? — бабуля уже достала термос, наливает чай в граненый стакан в подстаканнике. Пар поднимается, пахнет мятой и медом.
— Из города.
— Ой, а я к дочке ездила! А ты живешь? Учишься?
Киваю, не хочется разговаривать. Горло сжимается от каждого слова. Но бабуля не унимается:
— А чего грустная такая? Парень бросил?
Вопрос попадает точно в цель, в самое больное место. Сжимаю губы, чтобы не разреветься. Глаза уже щиплет предательски.
— Не бросил. Сама виновата.
Слова падают между нами как камни в воду.
— Эх, милая, — вздыхает она. — Все мы виноваты. Только от этого не легче. На, держи пирожок с капустой, домашний.
Пирожок теплый, тесто мягкое, пахнет детством, бабушкиными руками, простым счастьем. Откусываю и понимаю — соскучилась по дому. По маминой еде. По простым вещам. По времени, когда самой большой проблемой была контрольная по математике.
Поезд трогается. За окном поплыли пригороды — серые многоэтажки, похожие на картонные коробки, заводы с дымящими трубами, дачные поселки. Достаю телефон. На заставке — нейтральный пейзаж, безликий закат. Но в скрытой папке...
Палец дрожит, когда открываю. Фотография с презентации в Милане. Никита в костюме, сосредоточенный, красивый до боли. Челюсть напряжена, он отвечает на чей-то вопрос. Я сделала незаметно, пока он отвечал на вопросы. Тогда еще думала, что…
— Твой? — бабуля заглядывает через плечо без церемоний.
Блочу телефон.
— Был.
— Красивый. Таких беречь надо. Он не выглядит плохим…
Если бы она знала, как я его "берегла". Предавала, врала, брала деньги за информацию о нем. Желчь поднимается к горлу.
Ночь в поезде тянется бесконечно. Каждый стук колес отдается в голове:
Бабуля сопит снизу — мирно, по-домашнему. Напротив — семья с ребенком, малыш плачет каждый час, надрывно, требовательно. На верхней полке напротив — мужик, который уже второй час громко разговаривает по телефону о каких-то поставках.
Выхожу в тамбур. Холодно, пол вибрирует под ногами, все дребезжит. Металл ледяной под пальцами. Достаю сигарету — начала курить после того дня. Вряд ли буду курить дома и дальше, но эти несколько пачек не дали мне свихнуться.
Руки дрожат, когда чиркаю зажигалкой. Пламя танцует, не хочет зажигаться.
— Курить вредно, — голос за спиной.
Оборачиваюсь резко, сигарета падает. Парень лет двадцати пяти, симпатичный, улыбается открыто, по-мальчишески.
— Жить вредно, — огрызаюсь.
— Философски. Я Андрей.
— Соня.
Он встает рядом, достает свои сигареты. Курим молча. Дым вьется между нами, серый, призрачный. Потом он начинает рассказывать — едет домой из армии, соскучился, девушка ждет. Голос у него теплый, взволнованный. Показывает фотографию — милая блондинка с веснушками, улыбается так, будто весь мир прекрасен.
— А у тебя есть кто-то? — спрашивает.
— Нет.
Это не ложь. Больше нет. Никогда не будет.
Да и не было…
Утром выхожу — пересадка. Ноги ватные, спина болит от неудобной полки. Три часа до электрички. Вокзал маленький, провинциальный, пахнет пирожками и дешевым кофе. Покупаю кофе в автомате — жидкая бурда, но горячая, обжигает язык. Сажусь на лавочку, жду. Время тянется как смола.
Рядом садится мужчина с аккордеоном. Инструмент старый, потертый. Начинает играть — что-то народное, грустное, щемящее. Мелодия течет, обволакивает. Бросаю ему сотню в футляр.
— За любовь? — спрашивает, подмигивая. У него не хватает переднего зуба.
— За отсутствие оной.
Он кивает понимающе, начинает новую мелодию — еще грустнее.
Электричка старая, сиденья продавлены. Народу мало — пара бабушек с клетчатыми сумками, мужик с удочками, студенты с рюкзаками. Еду стоя в тамбуре, смотрю, как мелькают поля подсолнухов. Желтое море под серым небом. Красиво и грустно одновременно.
Пгт встречает тишиной. Оглушающей после городской суеты. Кажется, что попала в другое измерение, где время течет медленнее. Автобус до центра — раздолбанный ПАЗик, трясет на каждой кочке, подбрасывает на ухабах. Водитель — дядя Коля, помнит меня с детства, когда я ездила в школу.
— Соня? Ты ли это? Волосы короче стали! — глаза у него добрые, с морщинками.
— Я, дядь Коль.
— Как столица? Небось замуж там выходишь?
— Учусь пока.