Tommy Glub – Опасная для Босса (страница 30)

Телефон вибрирует — серия коротких импульсов. Экран загорается. Лина. Опять.

"Где ты?"

"Почему не отвечаешь?"

"С кем ты там?"

"Я знаю, что ты с ней"

"С этой малолеткой"

"Никита, ответь немедленно!"

"Это низко даже для тебя"

"Когда ты вернешься, мы поговорим"

Я смотрю на этот поток истерики, и чувствую только раздражение — холодное, тяжелое. Когда она стала такой навязчивой? Такой... удушающей? Или всегда была, просто я не замечал?

Набираю короткий ответ, пальцы жестко бьют по экрану:

"Работаю. Встречи. Вернусь через два дня. Не пиши больше."

Отправляю и отключаю звук. Бросаю телефон на диван. Не хочу больше читать ее сообщения, полные яда и обвинений. Не хочу думать о ней. В моей голове есть место только для одной женщины.

И эта женщина сейчас за стеной, в соседней комнате. Может быть, принимает душ. Горячая вода струится по ее телу, капли собираются на груди жемчужинами, стекают по животу ниже, туда, где…

Черт.

Встаю резко — слишком резко, голова кружится на мгновение. Иду к окну. Милан на закате похож на картину импрессиониста — размытые краски, золотой свет делает все мягким, тени домов удлиняются, тянутся по улицам. Где-то там, в одном из ресторанов на виа Монтенаполеоне, мы будем ужинать через пару часов.

И я не знаю, как продержусь, не войдя к ней в комнату. Не прижав к стене. Не сорвав с нее всю одежду. Не услышав, как она стонет мое имя.

Кулак сам собой ударяет по стеклу — глухой звук, костяшки вспыхивают болью.

Два часа.

Вечность.

32 глава

Соня

Я сижу на краю кровати, матрас прогибается подо мной. Простыни еще хранят тепло моего тела.

"Ты там? Срочно нужен отчет."

Пальцы дрожат — мелко, противно, как у алкоголика в завязке. Приходится сжать телефон покрепче, чтобы не выронить. В горле стоит ком, который невозможно проглотить. Набираю ответ, и каждая буква дается с трудом, будто выцарапываю их на камне:

"Все нормально. Весь день были на встречах. Ничего особенного."

Ложь. Гребаная ложь, которая жжет язык.

Потому что каждый момент с ним — особенный. Каждый его взгляд прошивает меня насквозь, оставляя дыры, через которые утекает здравый смысл. Каждое случайное прикосновение — когда он подает мне руку из машины, когда поправляет упавшую прядь — оставляет на коже невидимые ожоги. Каждая улыбка — редкая, настоящая, только для меня — заставляет сердце пропускать удары.

А я должна это записывать. Докладывать. Предавать.

Говорить ей все. О чем может думать — о том же, о чем думаю я, когда наши взгляды встречаются через стол. Но такое я ей, конечно, передать не могу. Иначе моя работа в его компании закончится тут же. И не факт, что только работа — Лина способна на многое, когда дело касается Никиты.

Телефон вибрирует в руке — короткая дрожь, которая отдается в запястье:

"С кем он встречался? Мне нужны подробности, имена."

Я смотрю на сообщение, и во рту появляется металлический привкус — так бывает перед рвотой. Желудок скручивает в тугой узел. Это неправильно. Все это чертовски неправильно — сидеть здесь и составлять донесения, как Штирлиц в тылу врага. Только враг — это человек, который два часа назад защищал меня от пошлых намеков итальянца. Который смотрел так, будто готов убить любого, кто посмеет ко мне прикоснуться.

Но я подписала договор. И теперь я в ловушке…

Набираю, и пальцы двигаются механически:

"Морино — итальянский партнер, галерея современного искусства. Японский архитектор, имя сложное, не запомнила. Представитель мэрии. Все деловое. Ни одно женщины."

Отправляю и тут же — будто она сидела с телефоном в руках и ждала — получаю следующее:

"Он один? Или кто-то с ним?"

Замираю. Сердце делает кульбит и падает куда-то в желудок. Она хочет знать, есть ли рядом с ним женщина, которая его интересует? Конечно хочет — ревность и желание контролировать съедает ее изнутри.

Уверена, если напишу сейчас Лине, что это я — та самая женщина — она пришлет мне голосовое со своим истерическим смехом. Тем самым, от которого кровь стынет в жилах. Ей и в голову не придет, что Никита может хотеть меня. Потому что я, по ее мнению, такому мужчине и в подметки не гожусь. "Серая мышь", "стажерка", "никто" — вот что она обо мне думает.

"С ним только я. Никаких других женщин, даже у деловых партнеров"

Отправляю и чувствую, как что-то ломается внутри. Еще одна ложь в копилку.

"А что вечером? Вы куда-то идете?"

Господи, она не отстанет. Будет долбить, пока не выжмет из меня все до последней капли. Я чувствую, как сжимается желудок — спазм за спазмом, волны тошноты накатывают и отступают. Отвращение к самой себе поднимается из глубины, заполняет рот горечью.

"У нас деловой ужин с инвесторами."

"Следи внимательно. Мне нужны детали. ВСЕ детали."

Бросаю телефон на кровать. Экран еще светится злобным белым. Будто он обжигает руки, оставляет на ладонях невидимые волдыри вины.

Встаю резко — голова кружится от движения, приходится ухватиться за спинку стула. Подхожу к зеркалу на туалетном столике. В отражении — чужое лицо. Растрепанные волосы торчат во все стороны, фиолетовые пряди спутались. Бледная кожа, почти прозрачная — видны голубые венки на висках. Темные круги под глазами, как у больной или наркоманки. Губы искусаны до крови — дурная привычка с детства.

— Держись от него подальше, — шепчу себе, и губы в отражении шевелятся синхронно. Голос хриплый, чужой. — Это работа. Ты здесь ради стажировки. Ради денег. Не забывай об этом.

Но как не забыть, когда каждая клетка тела помнит его прикосновения? Когда я все еще чувствую тепло его руки на своей пояснице — там, где он придерживал меня, выходя из машины. Пять пальцев, отпечатавшихся на коже через ткань платья. Когда его слова эхом отдаются в голове, прокручиваются на повторе: "Не выпущу тебя из постели до утра". Низкий голос, хриплый от желания, от обещания всего, что могло бы случиться…

Иду к чемодану — он стоит открытый у стены, вещи вывалились, смялись. Достаю оставшиеся платья, раскладываю на кровати.

Черное от Алинки — элегантное, с открытой спиной, вырез до середины позвоночника. Она тогда еще сказала:

— Будешь в нем как роковая женщина.

Бордовое от Ники — с кружевом на груди, женственное, романтичное.

Синее мое собственное — скромное, закрытое, купленное на распродаже.

Какое выбрать? Что надеть, чтобы не сойти с ума от его взглядов?

Телефон снова вибрирует — настойчиво, требовательно. Хватаю его с раздражением, готовая швырнуть в стену.

"И еще… Помни — я плачу тебе не за то, чтобы ты просто ходила рядом. Мне нужна реальная информация. Конкретика. Если он с кем-то флиртует, если уходит звонить по телефону, если смотрит на женщин за соседними столиками — я должна это знать. Каждую деталь."

Внутри все холодеет. Кровь отливает от лица, руки немеют. Она хочет, чтобы я ловила его на измене. Чтобы следила за каждым его взглядом, каждым словом, каждым вздохом. Чтобы фиксировала, записывала, докладывала как агент под прикрытием.

Но проблема в том, что он смотрит только на меня. С утра до вечера. Когда думает, что я не вижу, и когда знает, что вижу. Смотрит так, будто хочет прожечь во мне дыру. Будто раздевает взглядом, слой за слоем.

И это разрывает меня на части. Рвет на мелкие кусочки, которые невозможно собрать обратно.

Набираю коротко, пальцы стучат по экрану со злостью:

"Я рассказываю все"

Еще одна ложь. Их уже столько, что я сбилась со счета.

Бросаю телефон обратно на кровать. Он снова подпрыгивает, съезжает к подушке. Беру черное платье — шелк прохладный, скользкий, струится сквозь пальцы как вода. Пусть будет оно — безопасное, классическое. Не такое откровенное, как серебристое, которое он купил. То самое, в котором я чуть не потеряла голову вчера…