Tommy Glub – Опасная для Босса (страница 29)

И эта женщина сейчас за стеной, в соседней комнате. Может быть, принимает душ. Вода струится по ее телу, собирается каплями на груди, стекает ниже...

Черт.

Встаю резко, иду к окну. Милан на закате похож на картину импрессиониста — размытые краски, золотой свет, тени домов. Где-то там, в одном из ресторанов, мы будем ужинать через три часа.

И я не знаю, как продержусь эти три часа, не войдя к ней в комнату.

31 глава

Отель, где назначена встреча, — один из старейших в Милане.

В холле пахнет дорогим парфюмом и свежими цветами — огромные букеты в вазах высотой с человека. Мягкий свет, приглушенные голоса, звон фарфора из ресторана.

Джузеппе Морино уже ждет — стоит у окна, любуется видом. Загорелый итальянец с серебристыми висками и обаятельной улыбкой, которой можно продать что угодно кому угодно. В своем сером костюме от Армани он выглядит как киноактер из фильмов шестидесятых — элегантный, уверенный, опасный для женских сердец.

— Никита! — он широко улыбается, обнажая идеально белые зубы. Рукопожатие крепкое. — Пунктуальный, как всегда. Это я ценю в вас — вы не заставляете ждать.

Его взгляд скользит на Соню, и я вижу, как в его карих глазах вспыхивает мужской интерес — хищный, оценивающий. Взгляд скользит по ее фигуре сверху вниз и обратно, задерживаясь на груди, на бедрах.

Челюсти сжимаются сами собой, так сильно, что слышен скрип зубов. Кулаки сжимаются.

— Джузеппе, это София, моя ассистентка. — Голос звучит холоднее.

— О, какая прелесть! — Морино берет ее руку, подносит к губам. Целует костяшки, задерживая губы чуть дольше необходимого — я считаю секунды. Три. Четыре. Пять. Слишком долго. — Очаровательная синьорина. Белла, беллиссима!

Соня краснеет — розовый румянец расползается от шеи к щекам. Улыбается смущенно, опускает ресницы. А я борюсь с желанием врезать этому итальянскому павлину по его идеальному носу. Сломать, чтобы кровь залила его дизайнерский галстук.

Моя. Не трогай. Не смотри.

Не думай даже.

Но вместо этого улыбаюсь холодно — растягиваю губы, обнажая зубы:

— Давайте к делу, Джузеппе. Время — деньги.

Мы садимся за столик в углу холла. Кожаные кресла цвета коньяка, мягкие, в них утопаешь. Мраморный столик с инкрустацией, вид на внутренний дворик с фонтаном — вода журчит, создавая умиротворяющий фон. Официант в белоснежной рубашке бесшумно приносит кофе — эспрессо для меня и Морино, капучино для Сони. Фарфор тончайший, звенит при прикосновении ложечки.

Морино достает планшет, начинает презентацию. Экран яркий, цифры и графики сменяют друг друга. Новая галерея современного искусства, инвестиции на пятьдесят миллионов, окупаемость через три года. Я слушаю вполуха, киваю в нужных местах, но больше наблюдаю за Соней.

Она села, скрестив ноги, и юбка задралась на пару сантиметров выше колена. Я вижу край кружева чулок. Черного кружева. Господи.

Она делает пометки в кожаном блокноте — почерк аккуратный, с легким наклоном вправо. Иногда задает вопросы — голос уверенный, английский почти без акцента. Умные, точные вопросы, по существу. Про логистику, про целевую аудиторию, про маркетинговую стратегию, про страховку работ.

Морино явно впечатлен — отвечает развернуто, с энтузиазмом, жестикулирует. И смотрит на нее все чаще, улыбается все шире.

— Вы прекрасно разбираетесь в искусстве, синьорина София, — говорит он с восхищением, наклоняясь к ней ближе. Слишком близко. — Где вы учились? Флоренция? Рим?

— Экономический факультет, — отвечает она, убирая прядь за ухо. Жест открывает шею, и я вижу, как взгляд Морино скользит туда. — Но искусство — это скорее хобби. Я много читаю, хожу на выставки когда есть время…

— Какое совпадение! Я обожаю показывать искусство красивым женщинам. — Его голос становится бархатным. — Может, вы составите мне компанию на выставке, когда я прилечу в гости? Она открывается на следующей неделе, импрессионисты…

— София будет занята, — обрываю я резче, чем планировал. Слова вылетают как выстрел.

Морино поднимает брови, в глазах мелькает понимание. Соня бросает на меня удивленный взгляд — брови сдвинуты, губы приоткрыты.

— То есть, у нас плотный график, — добавляю более мягко, пытаясь сгладить резкость. — Много встреч. Квартальные отчеты.

— Конечно, конечно, — Морино улыбается понимающе, в глазах пляшут черти. — Бизнес прежде всего. Особенно такой… важный бизнес.

Но его взгляд говорит — он все понял. Понял, что она моя. Что я не позволю никому к ней прикоснуться. И это меня бесит еще больше. Потому что понимать нечего. Соня — моя сотрудница. Только и всего.

Ложь. Гребаная ложь, от которой тошнит.

Встреча тянется часа два. Обсуждаем детали контракта, риски, перспективы, проценты. Соня записывает все, иногда вставляет ценные замечания — про налоговые льготы, про особенности местного законодательства. К концу встречи Морино практически влюблен в нее — смотрит как кот на сметану.

— Никита, друг мой, где ты нашел такое сокровище? — спрашивает он, когда мы прощаемся в холле.

— Мне повезло, — отвечаю сухо.

— Еще как повезло! Береги ее, такие жемчужины редкость. — Он снова целует Соне руку. — До вечера, прекрасная синьорина. Жду с нетерпением нашего ужина.

Когда мы выходим из отеля, солнце уже высоко. Полдень. Воздух прогрелся до тридцати градусов, асфальт плавится, волны жара поднимаются от мостовой. Пахнет кофе из уличных кафе, свежей выпечкой из пекарни напротив, выхлопными газами, нагретым камнем.

Соня снимает пиджак одним плавным движением, остается в белой шелковой блузке. Ткань тонкая, почти прозрачная, я вижу контур бюстгальтера — белого, кружевного. Солнце золотит ее кожу, и я не могу отвести взгляд от изгиба ее шеи, от тонких ключиц с ложбинкой между ними, от пульса, бьющегося на горле.

— Ты была великолепна, — говорю, когда мы садимся в машину. Кондиционер работает на полную, но мне все равно жарко.

— Правда? — она поворачивается ко мне, и в ее глазах мелькает что-то теплое, живое. На мгновение маска падает. — Я так нервничала... Руки дрожали, ты не заметил?

— Не заметно было. — Хочется коснуться ее руки, но я сдерживаюсь.

— Я хорошо скрываю, — она улыбается, но в улыбке есть грусть. — Научилась.

Хочу спросить — что еще она скрывает? Какие секреты прячет за этой идеальной маской? Но водитель уже везет нас к следующей точке, и момент упущен.

День пролетает в калейдоскопе встреч, лиц, рукопожатий.

Галерея с футуристическим дизайном — белые стены, стекло, металл. Мы два часа обсуждаем концепцию выставки с куратором — худая женщина в черном, с короткой стрижкой и пронзительным взглядом. Соня делает эскизы расположения работ, и ее пальцы порхают над планшетом.

Ресторан с видом на Дуомо. Японский архитектор через переводчика объясняет свое видение нового арт-кластера. Показывает макеты, 3D-модели. Соня задает вопрос про сейсмоустойчивость, и японец удивленно поднимает брови — не ожидал такой технической подкованности.

Кофе с представителем мэрии в маленьком кафе на площади — круассаны, которые тают во рту, горький эспрессо, шум города за окном. Чиновник намекает на бюрократические сложности, необходимость "благодарности". Соня мягко переводит разговор, улыбается, и через полчаса он готов подписать что угодно.

Везде она рядом. Записывает, уточняет, иногда сглаживает острые углы своей улыбкой — искренней, теплой, обезоруживающей. Я вижу, как на нее смотрят мужчины — с интересом, с желанием, раздевают взглядом. И каждый раз во мне поднимается глухая ярость, первобытная, животная.

Моя. Хочется рычать, как пещерный человек. Хочется пометить ее — оставить следы на шее, чтобы все видели. Моя женщина.

Не сметь смотреть.

Но она не моя. И от этого еще хуже.

К пяти вечера мы возвращаемся в отель. Я чувствую себя выжатым лимоном — слишком много людей, разговоров, необходимости улыбаться и быть вежливым. Рубашка прилипла к спине, галстук душит, в висках пульсирует начинающаяся мигрень.

А впереди еще ужин. Важный. С швейцарским инвестором, который может вложить в проект больше, чем все остальные вместе взятые. Ханс Мюллер, старый лис, который чует деньги за километр.

— Отдохни пару часов, — говорю Соне в номере. Она выглядит уставшей — тени под глазами, плечи опущены. — В восемь выезжаем. И...

Она поднимает на меня глаза — серые, с поволокой усталости.

— И надень что-нибудь... — я замялся. Хочу сказать «красивое», «сексуальное», «то платье, от которого у меня встает», но это прозвучит слишком. — Что-нибудь вечернее. Мюллер любит пафос.

Она кивает — волосы выбились из прически, пряди обрамляют лицо — и уходит к себе. Дверь закрывается с тихим щелчком.

Я остаюсь один в гостиной. Тишина давит на барабанные перепонки. Достаю ноутбук, сажусь на диван — кожа скрипит. Пытаюсь сосредоточиться на отчетах, но цифры расплываются, прыгают, не желают складываться в формулы. В голове только она.

То, как она кусала губу, сосредоточенно делая заметки — маленькие белые зубки оставляли следы на нежной коже. Как откидывала выбившуюся прядь — движение головы, взмах волос, запах шампуня. Как смеялась шутке японца про суши и архитектуру, хотя шутка была идиотская. Но ее смех был искренний, грудной. Как ее юбка задралась, когда она садилась в машину, открывая еще пару сантиметров бедра — гладкого, загорелого…