Tommy Glub – Кто чей сталкер? (страница 41)

Он молчит секунду, две. Потом хмыкает — коротко, почти беззвучно — и отступает в сторону, пропуская меня внутрь.

— Заходи. Только обувь снимай.

Я переступаю порог — и останавливаюсь.

Квартира огромная.

Не просто большая — огромная. Коридор такой, что в нем можно играть в футбол. Потолки — метра три, не меньше. Темный паркет под ногами. Слева — зеркало в резной раме, справа — вешалка, на которой одиноко висит одна куртка.

Присвистываю.

— Ничего себе берлога...

Арс пожимает плечами, бросает полотенце куда-то в сторону.

— Пойдем на кухню. Или в гостиную, там удобнее.

Иду за ним — и продолжаю озираться, как деревенщина в музее.

Гостиная еще больше, чем коридор. Огромные окна — от пола до потолка, тяжелые шторы сдвинуты в сторону, и вечерний город светится внизу россыпью огней. Диван — здоровенный, угловой, обтянутый кожей. Телевизор на полстены. Книжные полки — но книг на них мало, больше какие-то статуэтки, фоторамки, пустые вазы.

И тихо. Очень тихо.

Та тишина, которая бывает только в больших пустых квартирах, где некому шуметь.

— Ты один тут живешь? — спрашиваю, плюхаясь на диван.

Арс достает из бара два стакана.

— Один.

— А родители?

Он замирает на секунду — едва заметно, но я ловлю это. Потом откручивает крышку с первой бутылки, плещет ром в стаканы — щедро, на три пальца.

— Родители... — он произносит это слово так, будто оно на вкус как лимон. — Им нет до меня дела.

Я беру стакан, делаю глоток. Ром хороший — темный, пряный, с привкусом ванили и чего-то дымного. Обжигает горло, растекается теплом по груди.

— В смысле — нет дела? А как ты тогда вырос? И… Они же купили тебе все это, — обвожу взглядом комнату.

Арс падает на диван рядом — не близко, но и не на другом конце. Вытягивает ноги, делает большой глоток, смотрит в окно.

— Купили. Именно что — купили. Главное — побольше денег закинуть и нахер свалить на курорт. Или на переговоры. Или еще куда-нибудь, где меня нет.

Голос ровный, почти безразличный. Но я слышу то, что под ним — застарелое, ноющее, такое привычное, что он сам, наверное, уже не замечает.

— Давно так?

— Всегда.

Он отпивает еще, крутит стакан в пальцах. Свет от уличного фонаря ловит грани хрусталя, бросает блики на его лицо — острые скулы, темные глаза, сжатая линия челюсти.

— Отец — бизнес, бизнес, бизнес. Мать — при нем, типа жена-украшение. А я... — он пожимает плечами. — Я так, побочный продукт. Прикольно же — сын-наследник, можно на фотках для журналов позировать, «счастливая семья», все дела. А потом вернуться сюда, в это дорогое красивое ничего, и жить одному, словно я, мать твою, гребанная сиротка.

Я молчу. Не потому что нечего сказать — а потому что знаю: сейчас не нужны слова. Нужно просто слушать. Не часто Беляев своих демонов может показать.

— Прикольно, да? — он поворачивается ко мне, и усмехается. — Все думают, что у богатых детей нет проблем. Квартира есть, бабки есть, тачка есть. А то, что ты не помнишь, когда последний раз ужинал с родителями — это ерунда. Это не считается.

Делаю глоток. Ром идет мягче, чем первый раз.

— У меня тотальный контроль был до недавнего времени, — говорю тихо. — Пока я не устроил скандал и не напомнил, что мне уже за двадцать.

Арс смотрит на меня — долго, изучающе. Потом кивает.

— Тебе повезло.

— Ну, не знаю… Нам обоим как-то… повезло…

Мы пьем молча. За окном проезжает машина, фары на секунду заливают комнату белым светом.

— Так зачем ты пришел? — спрашивает он наконец. — Только не говори, что ром продегустировать.

Я усмехаюсь.

— Не поверишь, но мне не хотелось пить со своими… И не знал куда мне ехать…

И это правда. Когда выходил из дома, когда ехал сюда, когда стоял под дверью — не знал, зачем. Просто чувствовал, что надо. Что после всего, что было там, на базе, на этих спальниках, с Никой между нами — мы уже не можем быть просто... никем.

— А еще… Я бы хотел узнать, что ты хочешь от Ники.

— Я бы и сам хотел узнать, что ты хочешь от нее. Но… Уже как-то поздно выяснять, кто ей подходит больше. Потому что я ее не отпущу. И ты ее не отпустишь. А значит, мы в тупике.

— Мы в гребанном тупике с самой библиотеки, Арс.

Арс хмыкает.

— Ладно. Хрен с тобой. Наливай вторую.

35 глава

Мама молчит.

Это плохой знак.

Когда мама кричит — это нормально. Это значит: поорет, остынет, через час принесет чай и скажет «ладно, проехали». Это терпимо. Это можно переждать.

Но когда она молчит — значит, копит обиду в себе. Складывает внутри себя все аккуратненько, по полочкам: вот тебе позднее возвращение, вот тебе поездка на три дня с одногруппниками без подробностей, вот тебе вранье про «ночевали по разным комнатам». И потом в один момент это все вскроется, и все рухнет мне на голову…

Я разуваюсь в прихожей, ставлю кроссовки к стене. Ровно. Носками вперед. Как она любит.

— Поздновато ты, — говорит мама из кухни. Не поворачиваясь.

— Автобус задержали, — отвечаю спокойно. — Пробки на выезде из области.

Это даже не ложь. Просто не вся правда. Автобус действительно опоздал. И пробки действительно были. Просто не говорить же о том, как мы ехали? Не говорить же о запахе, который до сих пор чувствую на себе…

Мама кивает. Режет морковку — мерно, ритмично, нож стучит по доске. Тук-тук. Тук. Тук-тук-тук.

— Завтра поговорим, — произносит она тем самым голосом, от которого у меня все сжимается внутри.

— Мам, мне не о чем больше тебе рассказать…

— Завтра, Вероника.

Полное имя. Значит, точно все серьезно.

Я не спорю. Забираю из коридора рюкзак, прохожу мимо зала — папа на диване, телевизор на полную, какое-то политическое ток-шоу. Он поднимает на меня глаза, и в них — сочувствие.

— Привет, пап.

— Привет, зайка. Как поездка?

— Нормально.

Универсальное слово. Подходит на все случаи жизни. Как поездка? Нормально. Как учеба? Нормально. Как то, что ты провела ночь между двумя парнями и хочешь провести так всю оставшуюся жизнь? Нормально, пап. Вообще все нормально.

Все что для мамы не нормально…