Tommy Glub – Кто чей сталкер? (страница 28)
— Иди, — говорю тихо. — Никто тебя не тронет. Пусть только попробуют посмотреть косо.
Она выдыхает, расправляет плечи — насколько это возможно в ее состоянии — и идет следом за Артемом. Я замыкаю шествие. Я чувствую себя хищником, охраняющим свою территорию. Если кто-то сейчас вякнет или ухмыльнется — я просто разобью лицо. Без разговоров.
Но никто кажется даже не проснулся.
Мы выходим на улицу. Утренний воздух, свежий и влажный, бьет в лицо, прочищая мозги.
Артем снимает сигнализацию с внедорожника. Я присвистываю, не ожидая, что это его тачка. Фары моргают приветливым лэдовским светом.
Он открывает заднюю дверь для Ники. Она забирается внутрь, сразу забиваясь в угол, подальше от тонированного окна.
Я падаю на переднее пассажирское. Артем занимает место водителя. Хорошо, что я сюда ехал на машине Сани.
В салоне тихо. Пахнет кожей, дорогим ароматизатором и… теперь уже нами. Это напряжение никуда не делось, оно просто сменило полярность. Стало тягучим, обещающим.
Артем заводит двигатель. Мотор рычит, вторя моему внутреннему состоянию. Он не торопится трогаться. Поворачивает голову ко мне, потом смотрит в зеркало заднего вида на Нику.
— Ни о чем не жалей, — произносит он.
— Ни о чем, — отзываюсь я, доставая новую сигарету, но не прикуривая. Просто кручу ее в пальцах, успокаивая нервы.
С заднего сиденья доносится тихий, но твердый голос:
— Ни о чем.
Мы переглядываемся с Артемом. На его губах мелькает едва заметная ухмылка.
Тачка срывается с места, выезжает на трассу. Я смотрю на виды за окном, но не вижу ничего. Перед глазами все еще стоит картина в зеркале лифта.
Мы влипли. Капитально. И, черт возьми, мне это нравится.
22 глава
Ключ не попадает в замочную скважину.
Пальцы дрожат — то ли от утреннего холода, то ли от недосыпа, то ли от чего-то еще. Солнце едва встало, и подъезд пахнет сыростью и чьим-то завтраком. Яичница. Кто-то уже жарит яичницу в шесть утра воскресенья.
Со второй попытки — получается.
Дверь открывается бесшумно. Разуваюсь, держа кроссовки в руках, чтобы не шуметь. Один шаг, второй…
— Вероника.
Замираю.
Мама стоит в дверях кухни. Не в халате — одетая. Полностью. Блузка, юбка, собранные волосы. Будто не ложилась. Или встала очень, очень рано.
Или не спала вовсе.
— Мам, я…
— На кухню.
Голос — ледяной. Ни крика, ни истерики. Хуже. Этот тон я знаю. Этот тон означает, что все плохо. По-настоящему плохо.
Иду за ней на негнущихся ногах.
На кухне — отец. Сидит за столом, руки сложены перед собой. Кружка с чаем, нетронутая. Когда я вхожу, поднимает взгляд.
Молчит.
Это еще хуже, чем мамин тон.
— Садись, — мама указывает на стул напротив.
Сажусь. Кроссовки все еще в руках — забыла выпустить. Кладу их на пол, и звук кажется оглушительным.
— Мам, я могу объяснить...
— Можешь? — она достает телефон. Свой телефон. — Тогда объясни вот это.
Экран поворачивается ко мне.
Фотография. Вчерашняя вечеринка. Я — в толпе, со стаканчиком в руке. Смеюсь. Рядом — размытые силуэты, чьи-то руки, мелькающие огни.
Кто-то выложил в сторис.
Кто-то, на кого подписана мамина коллега. Или соседка. Или еще кто-то из бесконечной сети маминых знакомых, которая опутывает этот город как паутина.
— Это... — горло пересыхает.
— Вечеринка, — мама произносит это слово как ругательство. — Ты сказала, что ночуешь у Лизы. Готовитесь к семинару. Так ты сказала.
Молчу. Нечего сказать. Попалась.
— А на деле — пьянка. Посреди ночи. С чужими людьми. С парнями.
— Я не пила, — вырывается само. — Там был сок. Просто сок в стаканчике.
— Неважно! — мама повышает голос. — Важно, что ты солгала. Нам. Своим родителям.
Отец молчит. Смотрит на свои руки. Но я вижу, как напряжены его плечи. Как желваки ходят под кожей.
— И это не первый раз, — мама продолжает, и ее голос набирает обороты. — Думаешь, я не замечала? Поздние возвращения. Эта чужая кофта, которую ты так и не вернула. Телефон, который ты прячешь. Улыбки без причины.
Каждое слово — как удар. Точный, выверенный. Она следила. Все это время — следила, копила, ждала подходящего момента.
— Мам…
— Кто он?
— Что?
— Парень. Кто он? Тот, чья кофта? Тот, ради которого ты врешь и шляешься по ночам?
Шляешься.
Слово бьет наотмашь. В груди вспыхивает что-то горячее, злое.
— Я не шляюсь.
— А как это называется? — мама всплескивает руками. — Скажи мне, Вероника, как это называется? Приличная девушка, из хорошей семьи, с хорошим воспитанием — и что? Вечеринки до утра? Ложь? Чужая одежда?
— Это просто кофта!
— Сегодня кофта, а завтра что? Завтра ты ему отдашься, он тебя использует и все, дальше мне вытирать твои сопли?!
Вот оно. Вот оно. Всегда одно и то же. Скользкая дорожка, неизбежное падение, ужасное будущее. Мама видит катастрофу в каждом шаге в сторону от ее правил.
— Мам, мне двадцать лет, — голос дрожит, но я заставляю себя продолжать. — Двадцать. Я взрослая.
— Взрослая? — она смеется. Горько, некрасиво. — Взрослые не врут родителям. Взрослые не ведут себя как...
— Как кто? Договори!
Она осекается. На секунду — только на секунду — в ее глазах мелькает что-то похожее на сомнение.