Tommy Glub – Кто чей сталкер? (страница 29)
Но потом лицо снова каменеет.
— Мы тебя не так воспитывали.
— Вы меня воспитывали в клетке!
Слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить. Громкие, злые, настоящие. Такие настоящие, что самой становится страшно.
Тишина.
Отец поднимает голову. Смотрит на меня — и в его взгляде что-то новое. Не злость. Что-то похожее на... растерянность?
— Что ты сказала? — мамин голос — шепот.
— Я сказала — в клетке! — повторяю, и теперь уже не могу остановиться. Плотина рухнула, и все, что копилось годами, рвется наружу. — Нельзя то, нельзя это. Не ходи туда, не дружи с теми. Будь хорошей, будь правильной, будь удобной!
— Мы хотим тебе добра!
— Вы хотите, чтобы я была вами! Вашей копией! Чтобы жила по вашим правилам, боялась вас!
— Вероника!
— Я не вы! — кричу, и голос срывается. — Я — это я! И я хочу жить! Просто жить, понимаешь? Ходить на вечеринки, дружить с кем хочу, возвращаться когда хочу! Мне двадцать лет, и я ни разу — ни разу! — не была на нормальной тусовке до этого! Потому что вы...
Слезы. Откуда-то берутся слезы, и я ненавижу их. Ненавижу, что плачу. Ненавижу, что голос дрожит. Ненавижу, что они видят меня такой — маленькой, жалкой, сломанной.
— Потому что вы все запрещали, — заканчиваю уже тише. — Всегда.
Мама открывает рот — и я не хочу слышать.
Не могу.
Вскакиваю. Стул с грохотом отлетает назад. Выбегаю из кухни — по коридору, к себе, в свою комнату, в единственное место, где можно спрятаться.
Дверь захлопывается за мной.
Поворачиваю защелку.
И только тогда позволяю себе упасть.
Сползаю по двери на пол. Колени к груди, руки вокруг коленей. Слезы текут — горячие, злые, соленые. Кусаю губу, чтобы не всхлипывать в голос, но получается плохо.
Стук в дверь.
— Вероника, открой.
Не отвечаю.
— Вероника, мы не закончили разговор. Не смей так себя вести!
Снова молчу. Прижимаюсь спиной к двери сильнее, будто мама может выбить ее одним взглядом.
— Мы не хотим тебе плохого, — ее голос чуть мягче. Но только чуть. — Мы хотим тебя защитить. Ты не понимаешь, какой мир там, снаружи. Какие люди. Что они могут сделать с доверчивой девочкой.
Доверчивой девочкой.
Мне двадцать лет. Я взрослый человек. А для нее — все еще доверчивая маленькая девочка.
— Эти твои новые друзья... откуда ты знаешь, что им можно верить? Откуда ты знаешь, чего они хотят?
Артем, читающий вслух надписи на дорожных знаках смешными голосами. Арс, стаскивающий кофту, потому что я замерзла. Звезды над ночной трассой.
С ними я могу быть собой…
— Ты их не знаешь, — говорю сквозь слезы. Тихо, себе под нос. Она, наверное, не слышит.
— Что?
— Ты их не знаешь! — повторяю громче. — Ты даже не спросила, кто они! Не спросила, как мы познакомились! Просто решила, что они плохие, потому что... потому что что? Потому что я с ними провела время?
Пауза.
— Вероника…
— Уйди. Пожалуйста.
Голос ломается на последнем слове. Жалкий, просящий. Ненавижу.
— Мы еще поговорим, — говорит мама. — Когда ты успокоишься. Когда будешь готова слушать.
Шаги. Удаляющиеся, тяжелые.
Тишина.
Сижу на полу, прижавшись к двери. Слезы высыхают на щеках — стягивают кожу, оставляют соль. За окном светлеет. Обычное воскресное утро. Где-то там — люди просыпаются, пьют кофе, строят планы на день.
А я — здесь. В своей комнате-клетке. С родителями, которые меня любят. Которые хотят мне добра. Которые душат этой любовью и этим добром так, что нечем дышать.
Телефон в кармане вибрирует.
Достаю. Экран расплывается от слез.
«Клуб анонимных полуночников»
Арс: синичка, ты как добралась?
Артем: напиши когда проснешься
Арс: мы волнуемся
Смотрю на сообщения. Долго, пока экран не гаснет сам.
Они волнуются.
Эти люди, которых мама считает опасными. Эти «плохие компании», от которых меня всю жизнь ограждали.
Они — волнуются.
Разблокирую телефон. Пальцы дрожат.
Печатаю.
23 глава
Пальцы зависают над экраном.
Что написать?
Правда застревает где-то в горле. Даже в текстовом виде. Они ведь не знают о моей ситуации дома…
Набираю. Стираю. Набираю снова.
дома. попалась
Отправляю раньше, чем успеваю передумать.
Ответ приходит мгновенно — будто они оба сидели и ждали. Наверное, так и было.