Tommy Glub – Двойной подход для Пышки (страница 35)
Тарелка с борщом летит на пол, когда я резко поднимаюсь. Плечи трясутся. Хочется удушить этого мудака. Но я просто поднимаю взгляд на маму и холодно чеканю:
— Я люблю другого мужчину.
38 глава
— Я люблю другого мужчину.
Слова вылетают быстро. На секунду мир замирает, будто кто-то поставил жизнь на паузу. Только старые часы на стене продолжают отсчитывать секунды…
Мама резко поднимает взгляд от чашки — чай выплескивается на скатерть, расползается темным пятном. Ее глаза округляются, становятся похожими на два испуганных озера.
Паша застывает с кусочком хлеба на полпути ко рту. Челюсть напрягается, будто он пытается раскусить что-то твердое. Медленно встает, опираясь ладонями о стол, и его губы растягиваются в кривую улыбку:
— Ясно. Мстишь мне, Аня. Никого у тебя нет. Ты просто... выдумываешь.
Держу его взгляд. Кухня пахнет ароматным борщом и мятным чаем, но мне сейчас хочется вырвать то, что недавно съела.
— Есть, — произношу мягко, но твердо. — И дело даже не в нем. Дело в том, что я больше не предаю себя.
Мама вскакивает так резко, что стул скрежещет по плитке.
— Аня, что за бред! — ее голос дрожит, как осенний лист. — Какой еще другой? У тебя жених есть! Хороший человек! Мы уже... мы же договорились... — она ищет поддержку у Паши, цепляется за него взглядом. — Паша, ну скажи ей!
— Вот именно, — он обретает уверенность при поддержке моей мамы, выпрямляется, поправляет воротник. Делает шаг ко мне: — Милая, хватит устраивать сцены. Я понимаю, ты еще злишься за ту историю. Но давай по-взрослому. У тебя никого нет. И не будет. С твоим-то характером...
— С каким? — прячу дрожащие пальцы в карманы. — С тем, который больше не молчит?
Он прищуривается. Мама хватает ртом воздух, как рыба на берегу, и опускается обратно на стул.
— Доченька, — ее голос становится мягким, умоляющим, как теплое молоко с медом, — что ты творишь? Ты же разрушишь свою жизнь. Все мужчины... — она подбирает слова, как ягоды с куста, — все мужчины несовершенны. Иногда оступаются и могут, да, сходить налево… Нужно уметь прощать. Семью строить надо, а не драмы разыгрывать.
Меня обдает жаром изнутри, слова находятся сами:
— Прощать? Что именно? То, как он называл меня толстой каждый раз, когда я позволяла себе лишний кусочек? — удивляюсь, насколько спокоен мой голос. — То, как говорил "похудеешь — тогда и поговорим"? То, как я нашла его с другой в нашей постели, а он... — горло сжимается, но я проталкиваю слова, — а он еще и обвинил меня? Это мне простить?
Паша фыркает:
— Не драматизируй. Я оступился один раз. Один! Любой мужчина может. А ты раздуваешь из мухи слона. И вообще... — он подходит ближе, его одеколон окутывает меня удушливым облаком, — ты же знаешь, у нас все было хорошо, когда ты не...
— Когда я не ела после шести? — перебиваю. — Когда молчала, втягивала живот и улыбалась? Когда делала вид, что мне не больно?
Мама прижимает ладонь к сердцу:
— Анечка, умоляю! Зачем ворошить прошлое? Все позади. Выходи за него замуж. Успокоишься, поймешь, что это просто... — она машет рукой в воздухе, — эмоции, обиды. Жизнь — это не сказка. Все мужчины изменяют! Так устроен мир! Главное — семья, дети, стабильность!
— "Все мужчины изменяют", — повторяю шепотом, и внутри что-то тихо ломается, как тонкий лед под ногами. — А я должна терпеть? Потому что у меня не модельная внешность? Потому что кому я такая нужна? — смотрю прямо в глаза Паше. — Знаешь что? Мне больше не нужно быть нужной любой ценой. Я люблю другого. И даже если бы не любила — за тебя замуж не пойду.
Его усмешка соскальзывает с лица:
— Какого другого? Назови имя. Где он? Почему не здесь? — он надувается, как воздушный шар. — Потому что его нет. Ты меня провоцируешь. Хочешь унизить. Вечно ты со своими комплексами: "я некрасивая", "я толстая"... — он смеется сухо, как шуршание старых листьев. — Накрутила себя — и теперь она "любит другого".
Прислоняюсь спиной к холодильнику.
— Я любила тебя, — говорю тихо, как признание самой себе. — Пока ты не растоптал эту любовь. И да, я теперь люблю другого. Потому что с ним я не считаю каждую калорию, не прячусь и не прошу разрешения быть собой. С ним я — живая. А с тобой была призраком.
Мама резко встает:
— Хватит! — ее голос становится жестким, как мерзлая земля. — Прекрати сейчас же. Призрак ты или нет — все это глупости. У него работа, перспективы, он пришел к нам как мужчина, а ты... — она кивает на Пашу, — ты опять за свое. Вечно у тебя драмы! Неблагодарная! Он же извинялся!
— Слова, — отвечаю. — Только слова. А потом все повторялось. И знаешь, мама, — поднимаю на нее взгляд, — я не обязана проживать твой сценарий. Не обязана повторять твои "терпи" и "надо".
— С ума сошла! — она хватается за сердце, шарит по столу, находит пузырек с таблетками. — Отец! Паша, скажи ей!
Паша подходит еще ближе, его пальцы нетерпеливо подрагивают:
— Слушай, — голос становится бархатным, — без истерик давай. Взрослей уже. Я сказал — забыли. Ты забудешь, я забуду. Станешь нормальной женой, приведешь себя в форму, и заживем как люди. Не идут тебе эти... феминистские замашки.
Внутри вспыхивает ровный, чистый гнев. Расправляю плечи:
— Это не "замашки". Я — человек. И я не стану "нормальной женой", если норма — это молчать, когда больно, и улыбаться, когда унижают. Я не кукла. Я не вернусь.
У мамы на глазах появляются слезы — тяжелые, материнские, но в них нет жалости ко мне. Только страх перед мнением других.
— Аня, — шепчет она, — как же так? Мы же договорились... Платье уже можно выбирать... Что люди скажут?
— Пусть говорят, — улыбаюсь спокойно. — Я слышала и хуже. Да, Паш?
Паша теряет терпение:
— Да кому ты нужна? С твоими закидонами... Думаешь, кто-то еще будет терпеть? Спустись с небес на землю.
— Я уже на земле, — отвечаю.
Мы смотрим друг на друга. Мама тяжело дышит. Часы отсчитывают секунды, как удары молотка.
— Аня! — мама почти кричит. — Не смей! Все мужчины изменяют! Такова жизнь!
— Тогда я выбираю другую жизнь, — беру сумку, накидываю пальто. — Я устала быть удобной. Свадьбы не будет. Ни сейчас, ни потом.
— Ты... — Паша делает движение, но я уже обхожу его. Его одеколон тянется за мной. Я не сдерживаюсь и чихаю.
Хочу к ним. Безумно хочу. Хочу в теплые объятия. Поплакать на ручках у Марата… Напиться с ними… Господи…
В коридоре прохладно. На вешалке — мамины вещи, мои детские варежки, которые она зачем-то хранит. Все пахнет нафталином и прошлым. Оборачиваюсь — мама стоит в дверном проеме с таблеткой в руке, растерянная, как ребенок.
— Мам, — говорю мягко, — я люблю тебя. Но я не буду ненавидеть себя ради чужого одобрения.
Она молчит, только качает головой, словно стряхивая мои слова.
— Дура, — шепчет Паша в пустоту. — Пожалеешь.
— Возможно, — отвечаю, не оборачиваясь. — Но это тоже мой выбор.
39 глава
Дождь барабанит по крыше такси, и я вжимаюсь в сиденье, пытаясь унять дрожь в коленях. Водитель включил радио — играет что-то спокойное, но я не слышу. В голове крутится одна мысль: зачем я это делаю?
Я могу отказаться. Сказать правду, что не могу сейчас, не хочу никого видеть…
Но я не хочу им отказывать.
Я рада любой возможности увидеть их обоих, почувствовать их любовь. Даже если между нами ничего не получается и невозможно…
Смотрю в окно и вижу свое отражение — накрашенные губы алой помадой, которую купила на прошлой неделе в порыве смелости. Тонкие ключицы выглядывают из выреза платья. Я молодец, я похудела за этот год — не специально. На самом деле, я даже не ставила именно это в приоритет. Я просто захотела жить иначе.
Я многого добилась за этот год. Начала бегать по утрам, записалась на йогу. Научилась говорить «нет» — коллегам, которые пытались свалить на меня свою работу, маме с ее вечными советами, даже Лере, когда она в очередной раз тащила меня на свидание вслепую…
На светофоре ловлю себя на желании попросить водителя развернуться. Можно же просто вернуться домой, завернуться в плед и досмотреть сериал. Но что-то внутри упрямо твердит: хватит бегать. Хватит прятаться. Ты уже не та девочка, которую можно сломать молчанием.
Или уходом из твоей жизни.
— Приехали, девушка, — голос водителя выдергивает из мыслей.
Ресторан оказывается новым для меня — я раньше здесь не была. Белый фасад, большие окна, мягкий свет льется на мокрый тротуар. Пахнет свежим хлебом — так вкусно, что желудок предательски урчит.