Tommy Glub – Двойной подход для Пышки (страница 26)

— Потому что это была не просто влюбленность, Анечка. Это было гораздо больше. Глубже. Сильнее. Ты пустила их в самую сердцевину себя, позволила стать частью твоей души. И когда человека оттуда вырывают — а они оба вырвали себя, каждый по-своему — там остается не просто шрам. Там черная дыра, которая засасывает все светлое, все хорошее. Она не всегда болит, иногда просто тихо ноет, напоминает о себе. Но когда источник боли снова рядом, когда ты можешь почувствовать его запах, услышать голос, увидеть эти глаза... Рана открывается заново. Особенно если их было двое. Особенно если ты любила обоих.

Я закрываю глаза, но слезы все равно просачиваются сквозь сомкнутые веки. Они тяжелые, опухшие, горят от соли. Я прижимаюсь лбом к плечу Леры и впервые за долгие месяцы позволяю себе настоящую слабость. Не пытаюсь быть сильной, независимой, самодостаточной. Не надеваю маску «все хорошо». Просто позволяю боли течь через меня — проплакать ее до конца, до полного опустошения, до физической боли в груди от рыданий, до сухости в горле, до головокружения.

*

Позже я лежу в кровати, свернувшись в позу эмбриона под тяжелым пуховым одеялом. Простыни холодные, неприветливые, подушка насквозь мокрая от слез — придется менять наволочку. В комнате темно, только уличный фонарь бросает оранжевый отблеск на потолок через неплотно задернутые шторы.

Лера тихо входит, стараясь не скрипнуть дверью. В руках кружка — слышу, как позвякивает ложка о керамические края. Она ставит чай на прикроватную тумбочку, и комнату заполняет аромат — мята, мед, капля лимона. Пар поднимается вверх призрачными завитками, танцует в луче света.

Она не пытается меня разговорить. Не включает веселую музыку. Не говорит дежурное «все будет хорошо» или «время лечит». Просто садится на край кровати — матрас прогибается под ее весом — и осторожно поправляет одеяло, подтыкая его мне под подбородок. Ее рука на мгновение задерживается на моих волосах — теплая, успокаивающая. Потом встает и выключает ночник. Щелчок выключателя кажется оглушительно громким в тишине. Дверь закрывается с мягким щелчком.

И когда я остаюсь одна в темноте, накрывает второй волной. Острее, больнее, потому что некому больше притворяться. Мысли липкие, как паутина, опутывают сознание, не дают вздохнуть.

Какой он теперь? Изменился ли за этот год? Целует ли он ее так же — медленно, с придыханием, будто растягивает удовольствие? Обнимает ли сзади по утрам, утыкаясь носом в шею? Накручивает ли ее светлые волосы на палец, как делал с моими темными? Смотрит ли в глаза во время... Или для него я была просто эпизодом, мимолетным увлечением, о котором он забыл, как только за мной закрылась дверь?

Может, я все придумала? Может, не было той нежности в его прикосновениях, той жажды в поцелуях? Может, он всегда был таким — холодным, расчетливым, способным вычеркнуть человека из жизни, как ненужную строчку в ежедневнике?

Но если так... почему мне показалось, что его челюсть дрогнула при встрече? Что пальцы сжались в кулак? Что в глазах мелькнуло узнавание, а за ним — что-то похожее на боль? Или я опять выдаю желаемое за действительное?

Я ворочаюсь до рассвета. Простыни сбиваются в ком у ног, подушка падает на пол с глухим стуком. Считаю трещины на потолке — раз, два, три, двадцать семь... Слушаю, как тикают настенные часы — монотонно, безжалостно отсчитывая секунды бессонницы. Где-то за стеной плачет младенец — тонко, жалобно. Потом затихает — мать, наверное, покормила. Город за окном постепенно просыпается — сначала редкие машины, потом все больше, пока шум не сливается в привычный утренний гул.

Но сон так и не приходит.

*

Утром я еду на работу как зомби. Веки словно наждачной бумагой натерли изнутри, в голове густой туман, мысли вязкие, как патока. На щеках — отчетливые следы бессонной ночи, кожа серая, безжизненная, похожая на пергамент. Под глазами — фиолетово-черные круги, которые не скрыл даже самый плотный консилер. Я потратила полтюбика, пытаясь замаскировать следы слез, но это как пластырем заклеивать пулевое ранение.

Волосы собраны кое-как в низкий хвост — не было сил на укладку. Выбившиеся пряди торчат во все стороны, делая меня похожей на растрепанного воробья. Помада забыта на туалетном столике, губы потрескались, на них только прозрачный бальзам. В голове — белый шум, как от ненастроенного радио, мысли проскальзывают, не задерживаясь.

В лифте офисного здания я утыкаюсь в экран телефона, механически листая ленту инстаграма. Картинки мелькают — чьи-то завтраки, улыбки, закаты — но не оставляют следа в сознании. Я избегаю смотреть в зеркальные двери, боюсь увидеть свое отражение — жалкое, разбитое, со следами вчерашнего крушения на лице.

Кабина плавно останавливается на двадцатом этаже. Двери открываются с мелодичным звоном. Я делаю шаг вперед, не глядя, уткнувшись в телефон, и врезаюсь во что-то твердое. Нет, в кого-то.

Грудь мужская, широкая, горячая даже через ткань рубашки. Аромат дорогого парфюма окутывает — древесные ноты, бергамот, что-то пряное. Я медленно поднимаю глаза, уже зная, кого увижу.

Владислав.

Темно-синий костюм сидит безупречно, подчеркивая широкие плечи. Галстук ослаблен, верхняя пуговица белоснежной рубашки расстегнута, открывая загорелую кожу шеи. Волосы чуть взъерошены, будто он только что провел по ним рукой.

— Доброе утро, Анна, — его голос обволакивает бархатом. Но я замечаю, как меняется выражение его лица, когда он видит меня. Темные глаза внимательно изучают мое лицо — от покрасневших век до бледных губ. Брови чуть сдвигаются к переносице. — Вы сегодня... — он делает паузу, подбирая слова, — выглядите уставшей. И у вас синяки под глазами. Темные довольно.

Я опускаю голову, уставившись на его начищенные до блеска туфли. Щеки вспыхивают от стыда — горячая волна поднимается от шеи к вискам.

— Простите. Плохо спала. Бессонница.

— Не извиняйтесь. — Он делает шаг ближе, сокращая расстояние между нами. Я чувствую тепло его тела, оно проникает сквозь мою тонкую блузку. — Вам не обязательно быть идеальной каждый божий день, Анна.

Мое имя на его губах звучит особенно — он растягивает гласные, словно пробует слово на вкус, наслаждается его звучанием. Уголки губ приподнимаются в мягкой улыбке, и в уголках глаз появляются лучики морщинок.

— Давайте сделаем так, — он наклоняет голову, и я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание. — Вы спускаетесь в кофейню на первом этаже и берете самый крепкий кофе, который там есть. Двойной эспрессо, а лучше — тройной. Потом находите тихий уголок, медленно его выпиваете, даете себе время проснуться. И только после этого поднимаетесь наверх и начинаете работу. Договорились?

Он делает паузу, и его взгляд становится серьезным.

— Мне не нужны ошибки из-за усталости, Анна. У нас сегодня важные переговоры с потенциальными партнерами из Сингапура. Я планирую подписать с ними контракт на три года вперед, и мне нужно, чтобы вы были в ясном уме и твердой памяти. Это слишком важно, чтобы рисковать.

Я моргаю, ресницы тяжелые от остатков вчерашней туши, которую не до конца смыла. Мне не кажется эта забота в его голосе? Это профессиональный интерес или что-то большее?

— Спасибо, я... ценю вашу заботу.

— Хотя... — он прищуривается, делая еще полшага ближе. Теперь между нами меньше тридцати сантиметров. Я вижу золотистые искры в его карих глазах, чувствую его дыхание на своем лице. Он наклоняет голову, изучая меня, как произведение искусства в галерее. — Должен признаться откровенно: вы прекрасны даже с синяками под глазами. Есть в этой усталости что-то... трогательное. Настоящее. Человечное. Вы не пытаетесь притворяться, что все идеально. Это... освежает.

Комплимент застает врасплох. Я стою, не зная, что ответить, чувствуя, как сердце пропускает удар, потом начинает биться чуть быстрее. После вчерашнего удара по самолюбию эти слова — как бальзам на рану.

29 глава

Утро выдалось на редкость безмятежным — одно из тех, когда солнце льется через окна офиса медовыми потоками, а город внизу кажется игрушечным и безобидным. Я пришла на работу раньше обычного, держа в руках большой капучино из любимой кофейни на углу — та самая, где бариста уже знает мой заказ и рисует на пенке сердечки.

Шла неторопливо, наслаждаясь утренней прохладой и тем, как новая шелковая блузка цвета слоновой кости скользит по коже. Купила ее на прошлой неделе — не могла устоять перед тем, как она подчеркивает линию плеч и оставляет шею открытой, делая ее длиннее, изящнее. В зеркальных дверях лифта проверила свое отражение — да, выгляжу отлично. Тушь не размазалась, помада нюдового оттенка делает губы чуть полнее, волосы лежат мягкими волнами.