Tommy Glub – Двойной подход для Пышки (страница 25)

Наконец добираюсь до своего этажа. Ключ дрожит в руках, никак не попадает в замочную скважину — промахиваюсь раз, другой, третий. Металл звякает о металл. Наконец дверь поддается.

Захожу, закрываю за собой и просто сползаю по ней на пол. Прихожая встречает тишиной — Леры еще нет. Хорошо. Не нужно объяснять красные глаза и дрожащие руки.

Слезы приходят тихо, без истерики и рыданий. Они просто текут по щекам — теплые, соленые, честные. Капают на джинсы, оставляя темные пятна на выцветшей ткани. Я обнимаю колени, прижимаю их к груди, становлюсь маленькой, компактной, незаметной.

Воздух застревает где-то между горлом и легкими, и все, что я могу — это сидеть на полу в темной прихожей, прислонившись к входной двери, и ждать. Ждать, когда отпустит эта острая боль под ребрами. Когда станет легче дышать. Когда я снова смогу натянуть маску «все в порядке» и играть роль успешной, уверенной в себе женщины.

Пакет с продуктами опрокинулся рядом. Вижу краем глаза, как из него выкатился лимон — яркий, глянцевый, абсурдно жизнерадостный в этой картине отчаяния. Мороженое, наверное, уже превратилось в молочную лужу. Но мне все равно.

Сейчас мне просто нужно пережить эту минуту. Вдох-выдох. Потом следующую. И еще одну. И еще...

А завтра... завтра я снова буду сильной. Надену свою лучшую рубашку, накрашу губы красной помадой, улыбнусь отражению в зеркале. Выйду из квартиры с высоко поднятой головой.

Но сегодня... сегодня я позволю себе быть слабой. Позволю себе плакать о том, что никогда не было моим. Позволю себе эту боль.

Потому что завтра начнется новый день. И мне придется учиться жить в мире, где прошлое живет в соседней квартире.

Сейчас мне просто нужно пережить эту минуту. Потом следующую. И еще одну.

А завтра... завтра я снова буду сильной.

28 глава

Я существую где-то между полом и стеной в прихожей, словно расплавленный воск, стекший со свечи. Щека прижата к прохладной поверхности так плотно, что на коже остается влажный отпечаток — липкий след слез и потекшей туши. Обои под пальцами шершавые, с мелким геометрическим рельефом, который впивается в кожу тысячами крошечных иголок. Это единственное, что напоминает — я все еще здесь, все еще чувствую, все еще существую.

Пальцы судорожно сжимаются в кулаки — так сильно, что ногти врезаются в ладони, оставляя алые полумесяцы. Боль острая, реальная, она отвлекает от той другой боли — глубокой, вязкой, что разливается по груди черной смолой. Собственное дыхание звучит чужим — прерывистое, рваное, словно я только что вынырнула из-под воды после долгого погружения. Воздух царапает пересохшее горло наждачной бумагой, легкие горят, будто наполнены битым стеклом.

Колени поджаты к груди так отчаянно, что ребра ноют от напряжения, позвоночник выгнут неестественной дугой. Спина затекла, превратилась в один сплошной узел боли, но я не могу пошевелиться, не могу разжать это кольцо, в которое свернулась, пытаясь защититься от мира. И только слезы — они текут своей жизнью, неподвластные воле. Горячие ручейки прокладывают дорожки по щекам, собираются на подбородке, капают на выцветшие джинсы, оставляя темные пятна — как дождь на асфальте.

— Аня? — голос Леры прорывается сквозь ватную толщу, в которую я погружена. Приглушенный, искаженный, будто доносится из другого измерения. Я слышу звук, но смысл доходит с опозданием, как эхо в горах. В ушах звенит — высокая, тонкая нота, как после взрыва. — Ань, боже мой, что случилось?! Что с тобой?

Ее присутствие заполняет прихожую — я чувствую движение воздуха, тепло ее тела, запах духов с нотками жасмина. Она опускается на колени рядом — слышу, как шуршит ткань ее юбки по кафелю, как звякают браслеты на запястье. Теплые ладони осторожно, почти невесомо касаются моего лица — она берет его в свои руки так бережно, словно держит хрустальную вазу, которая может разбиться от неосторожного движения.

Ее пальцы пахнут ванильным кремом для рук — сладко, уютно, как дом. Сквозь пелену слез я вижу ее глаза — обычно искрящиеся весельем карие с золотистыми крапинками, сейчас потемневшие до цвета горького шоколада от тревоги. Брови сдвинуты к переносице, на лбу пролегла глубокая морщинка беспокойства, губы дрожат.

И только в отражении ее взгляда я вдруг вижу себя — растрепанную, с потекшей тушью, оставившей черные реки на щеках, с размазанной помадой, превратившей губы в кровавое пятно. Волосы спутались, прилипли к мокрому лицу. Глаза стеклянные, пустые, как у сломанной куклы. Я выгляжу как существо, у которого вырвали душу и оставили только оболочку — пустую, никому не нужную скорлупу.

— Ань, солнце, ты меня пугаешь... — ее голос срывается, дрожит как осенний лист на ветру. — Скажи хоть слово, пожалуйста... Что произошло?

Она притягивает меня к себе, и я проваливаюсь в ее объятия, как в теплую ванну после долгого дня. Чувствую биение ее сердца через тонкую ткань шелковой блузки — быстрое, встревоженное. Впервые за этот бесконечный день я не сопротивляюсь, не пытаюсь держать лицо. Просто прячусь у нее на груди, как маленький ребенок прячется от грозы, вдыхая знакомый запах — цветочные духи смешиваются с ароматом ее шампуня, создавая коктейль безопасности. Кашемировый свитер мягкий, как облако, и я утыкаюсь в него лицом, оставляя мокрые следы — слезы, тушь, помада, все смешивается в одно пятно отчаяния.

— Он... — голос срывается на всхлип, предательский, жалкий. Горло сжимается спазмом, словно невидимая рука душит изнутри. Я судорожно хватаю ее свитер, комкая нежную ткань в кулаках, держусь за нее как за спасательный круг в штормовом море. — Он живет здесь, Лер... В нашем доме... со своей женой. Они переехали. Они будут жить здесь.

Время останавливается. Я физически чувствую, как каждый мускул в теле Леры напрягается, превращается в камень. Ее дыхание замирает — одна секунда, две, три. Потом она медленно, осторожно отстраняется, держа меня за плечи, и смотрит прямо в глаза. Зрачки расширены до предела, превратив радужку в тонкий ореол, губы приоткрыты в немом вопросе.

— Кто? — одно слово, но в нем столько оттенков — недоверие, страх, злость.

— Амир.

Имя падает между нами как камень в тихий пруд, расходится кругами по тишине. Словно кто-то выключил звук во всей вселенной — нет шума улицы за окном, нет гудения холодильника, нет тиканья часов. Абсолютный вакуум.

Лера медленно выдыхает — я слышу свист воздуха между стиснутыми зубами — и опускается рядом со мной. Садится тяжело, словно ноги больше не держат, прислоняется спиной к стене. Утыкается лбом в согнутые колени, каштановые волосы водопадом падают вперед, скрывая лицо. Но ее ладонь находит мою и сжимает — крепко, до побелевших костяшек, до боли.

— Ты уверена? — голос глухой, приглушенный коленями.

Я киваю. Движение дается с трудом — шейные мышцы окаменели, превратились в натянутые струны.

— Я видела их. Вместе. Внизу, у подъезда. Она... — голос ломается, — она красивая, Лер. Высокая, стильная, идеальная такая... Блондинка в дорогом пальто. А он... — слезы снова накатывают, горячие, соленые, — он назвал меня Настей. При ней. Хотя прекрасно знает мое имя. Смотрел на меня и называл чужим именем.

— Настя? — Лера резко поднимает голову, в глазах недоумение смешивается с гневом. Тушь немного размазалась под нижними веками — она тоже плакала, пока я не видела. — Он назвал тебя Настей? Зачем?

Я снова киваю, и горло сжимается еще туже, грозя совсем перекрыть дыхание. Только сейчас, проговорив это вслух, я понимаю глубину удара. Он ранил не словом, а его отсутствием. Тем, как легко стер меня из своей истории. Вычеркнул. Сделал невидимой, несуществующей. Превратил в «бывшую ученицу», в сноску, в никого.

— Аня, родная... — Лера обнимает меня с такой силой, что ребра протестующе скрипят. Но мне все равно. Мне нужна эта боль, эта теснота, это ощущение, что меня держат, не дают окончательно рассыпаться. — Может, он специально? Чтобы она не узнала твое настоящее имя? Защитить тебя... или себя...

— Я не понимаю, Лер. Ничего не понимаю. — Слова вырываются между всхлипами, каждое дается с трудом. — Почему мне все еще так больно? Почему они оба все еще здесь, внутри меня? — я прижимаю кулак к груди, где болит сильнее всего. — Почему не отпускает? Прошел целый год! Я встречалась с другими, я строила новую жизнь, работала над собой, ходила к психологу... А увидела его — и все рухнуло. Сердце забилось так, будто хочет выпрыгнуть, руки задрожали, ноги подкосились... Как школьница, честное слово.

Лера молчит долгую минуту. Просто гладит меня по спутанным волосам материнским жестом, убирает влажную прядь за ухо, вытирает большим пальцем слезу на щеке. А потом говорит — очень мягко, очень осторожно, ее голос обволакивает как кашемировый плед: