Tommy Glub – Двойной подход для Пышки (страница 24)

— Извини, — выдавливаю я, потому что тишина становится невыносимой, а голосовые связки, кажется, забыли, как работать. Руки предательски дрожат, и я прижимаю пакет к груди, словно щит.

Он медленно качает головой — мол, все в порядке, ничего страшного. Но взгляд не отпускает, держит, как тогда, в первую нашу встречу. Подносит телефон ближе к губам, и я вижу, как дрогнул кадык, когда он сглатывает:

— Марат, — голос низкий, с хрипотцой, которую я помню слишком хорошо, — ты не поверишь, кого я только что встретил в нашем ЖК...

Последние слова повисают между нами. Наше ЖК. Они живут здесь. В моем новом безопасном мире.

Пакет становится невыносимо тяжелым. Сердце колотится так громко, что заглушает все звуки вокруг. Я слышу только его дыхание, свое дыхание, и тишину, которая звенит между нами всем несказанным.

Дыши, Аня. Просто дыши. Это всего лишь случайная встреча. Просто дыши...

27 глава

Я стою посреди двора с пакетом продуктов, а мир вокруг будто кто-то нажал на паузу. Вечерний воздух густой, тяжелый, пахнет приближающейся грозой и отцветающей сиренью из палисадника. Пальцы вцепились в бумажные ручки так отчаянно, что острые края впиваются в ладони, оставляя красные полосы. Это единственное, что удерживает меня в реальности, не дает рассыпаться на тысячи осколков прямо здесь, на асфальте, еще теплом после дневной жары.

Амир тоже замер. Просто стоит в трех метрах — расстояние, которое можно преодолеть за два шага, но которое сейчас кажется непреодолимой пропастью. Я вижу, как его взгляд медленно, почти осторожно путешествует по мне — от растрепанных ветром волос (я же собиралась просто добежать до магазина и обратно), по лицу без макияжа, по домашней толстовке с выцветшим принтом, до стоптанных кроссовок, в которых так удобно выскакивать за покупками. Он изучает меня с такой пристальностью, будто пытается совместить два образа — ту девушку, что он знал, и эту, стоящую перед ним сейчас. Ищет знакомые черты или, наоборот, фиксирует изменения, составляет список различий.

Руки предательски дрожат, не знают, куда себя деть. Хочется поправить волосы — пригладить непослушные пряди, которые ветер растрепал, — но я боюсь пошевелиться, боюсь нарушить эту хрупкую тишину. Дыхание сбивается, путается — вдох застревает где-то на полпути между горлом и легкими, и я украдкой хватаю воздух приоткрытым ртом, маленькими глотками, надеясь, что он не заметит моей паники. В голове нарастает белый шум — не тот, что кричит и требует немедленно бежать, а тот, что просто отключает все звуки внешнего мира, оставляя только глухой гул в ушах и стук собственного сердца.

И вдруг накатывает острое, болезненное ощущение — я снова та девочка, которая по утрам подолгу разглядывала себя в зеркале и находила тысячу недостатков. Которая всегда боялась быть слишком — слишком громкой, слишком эмоциональной, слишком заметной, слишком... собой. Все месяцы работы над собой, терапии, новой уверенности — все словно смывает одной волной, оставляя меня обнаженной и уязвимой.

Секунды тянутся как часы. Он все смотрит — внимательно, пристально, и я не могу прочитать выражение его лица. Что он там видит? Разочарование, что я уже не та? Облегчение, что между нами все кончено? Или просто ничего — пустое любопытство при случайной встрече?

Наконец уголок его губ чуть приподнимается — такая легкая, почти призрачная полуулыбка, которую можно и не заметить, если не знать, куда смотреть.

— Ты изменилась, Аня, — его голос обволакивает, как теплый плед. Все такой же — низкий, с той особенной хрипотцой, от которой по спине бегут предательские мурашки, а внутри все сжимается в тугой узел. — В лучшую сторону. Выглядишь... шикарно.

Последнее слово он произносит чуть медленнее, словно смакует его. Комплимент повисает между нами, и я не знаю, что с ним делать. Проглотить и забыть? Отбросить как ничего не значащую вежливость? Или принять, бережно спрятать в самый дальний уголок памяти и потом, ночами, доставать и рассматривать, как драгоценность?

— Спасибо, — выдавливаю я. Голос звучит тонко, плоско, совсем не похоже на меня. Горло сухое, слова царапают.

Тишина начинает давить, становится невыносимой. Чтобы заполнить ее, я тороплюсь спросить первое, что приходит в голову:

— А ты... ты что здесь делаешь?

Глупый вопрос. Очевидно же — стоит у подъезда жилого дома вечером.

Он на секунду опускает взгляд на телефон в руке, словно только сейчас вспоминая о прерванном разговоре с Маратом, потом снова поднимает глаза на меня. В них что-то мелькает — сомнение? Неловкость?

— Живу здесь. Мы... — он делает паузу, и я физически чувствую вес этого «мы», — переехали несколько дней назад.

Брови сами собой ползут вверх. Сердце делает болезненный кульбит.

— В этом доме? — голос предательски дрожит на последнем слове.

— Да, в этом.

Информация никак не хочет укладываться в голове, отскакивает, как мячик от стены. Они здесь. В моем безопасном месте. В моем новом мире, который я так тщательно выстраивала. Мы соседи? Серьезно? Вселенная решила пошутить?

— Забавно, — говорю я, машинально поправляя сумку на плече — просто чтобы руки были чем-то заняты. Слово «забавно» горькое на языке, как полынь. — Я тоже здесь живу. Больше полугода уже.

Его брови чуть приподнимаются — удивлен. Не знал.

— Мы первый день как заехали. Вчера привезли последние вещи, еще коробки не все разобрали... — он замолкает, словно понимая абсурдность этого разговора о бытовых мелочах.

И тут я замечаю ее.

Она материализуется из-за припаркованного Range Rover — высокая блондинка в бежевом кашемировом пальто, которое сидит так безупречно, будто сшито лучшими портными специально для нее. Каблуки Jimmy Choo мерно цокают по асфальту — уверенно, властно, как метроном отсчитывая секунды моего унижения. Укладка — идеальные голливудские волны — не шевелится даже на ветру, словно каждый волосок знает свое место. Она подходит к Амиру и встает рядом — близко, собственнически близко, ее рука ложится ему на предплечье с такой естественностью, что не остается сомнений в характере их отношений.

Ее взгляд — холодный, оценивающий — скользит по мне быстро, но я успеваю прочитать в нем все. Осмотр. Оценка. Вердикт: не представляет угрозы. Идеально очерченные губы чуть кривятся — не то чтобы презрительно, скорее снисходительно, как смотрят на бездомного котенка — жалко, но трогать не хочется.

— Это бывшая ученица Марата в клубе, — говорит Амир ей. Голос ровный, безэмоциональный, деловой. Каждое слово — как удар под дых. — Какое-то время стажировалась у нас.

"Бывшая ученица". "Стажировалась". Словно между нами не было ничего. Словно я — просто строчка в резюме, сноска в биографии. У него хорошо получается врать. Или, может, для него это и не ложь вовсе?

— Ясно, — кивает она. Одно слово, но в нем столько оттенков — от безразличия до легкого превосходства.

Она что-то говорит Амиру — про ужин, кажется, или про встречу с дизайнером, — но слова сливаются в неразборчивый гул. Я вижу, как двигаются ее губы, как он кивает, но звуки не складываются в смысл.

— Ладно, Насть, до встречи, — бросает он мне.

Настя?

Слово бьет как пощечина. Почему "Настя"? Он же знает мое имя. Помнит — я видела это в его глазах. Зачем этот спектакль? Для нее? Для себя? Для меня?

Они идут к подъезду синхронно, в ногу, как люди, давно привыкшие друг к другу. Я иду следом, на ватных ногах, потому что это мой дом тоже, черт возьми. Имею право. Когда двери лифта открываются с тихим звоном, я инстинктивно делаю шаг назад. Не могу. Не готова оказаться с ними в замкнутом пространстве площадью два квадратных метра, вдыхать его парфюм, ее духи, стоять так близко и делать вид, что мы незнакомы.

— Я подожду следующий, — бормочу я, уткнувшись в телефон.

Считаю про себя, пока двери не закроются. Раз — вдох. Два — выдох. Три — еще вдох. Четыре — задержка. Пять — медленный выдох.

Только когда лифт уезжает с тихим жужжанием, я делаю первый нормальный вдох за последние десять минут. Воздух входит в легкие с трудом, царапая горло, отдавая металлическим привкусом страха и боли.

Ноги ватные, непослушные. Пакет с продуктами весит тонну, ручки окончательно врезались в ладони. Я медленно бреду к лестнице, хватаясь за перила. Семь этажей. Я смогу.

На третьем этаже останавливаюсь перевести дыхание. Они женились. Оба. Мысль колотится в висках, пульсирует в такт сердцебиению. Женились. Живут здесь. В моем доме. Будем встречаться в лифте морозным утром, во дворе весенними вечерами, у почтовых ящиков, в магазине за углом...

На пятом этаже ноги подкашиваются. Я опускаюсь на ступеньку, прижимаюсь спиной к холодной стене. Почему так больно? Почему кажется, что кто-то методично выдергивает все нитки, которыми я так старательно зашивала старые раны? Ведь я же отпустила. Ведь я же счастлива. Ведь у меня новая жизнь...