Tommy Glub – Двойной подход для Пышки (страница 21)

Никогда не услышу хриплый смех Марата после очередной пошлой шутки.

Никогда не почувствую спокойную уверенность рук Амира.

Никогда не проснусь между ними, в теплом коконе из одеял и конечностей.

Никогда. Никогда. Никогда.

Слезы приходят внезапно — горячие, соленые, настоящие. Я закрываю лицо ладонями, но они просачиваются сквозь пальцы, капают на холодный бетон. И тогда я сдаюсь.

Реву.

Громко, некрасиво, надрывно, до икоты. Как ребенок, у которого отняли самое дорогое. Все, что я держала в себе эти недели — все страхи, все надежды, вся любовь — вырывается наружу неконтролируемым потоком.

Реву не только от боли разлуки. От пустоты — огромной черной дыры там, где еще вчера пылал огонь. От предательства — да, именно предательства, как бы они это ни называли. От того, что они подарили мне крылья, научили летать, а потом просто исчезли, оставив падать.

Балкон становится слишком тесным. Воздух — слишком густым. Стены — слишком близкими. Я сползаю по шершавой стене вниз, прижимая колени к груди, превращаясь в комок боли на холодном бетоне.

Плачу, пока не начинают неметь руки от холода. Пока не начинает раскалываться голова. Пока слезы не заканчиваются, оставляя только сухие, мучительные всхлипы.

И все это время в голове бьется одна-единственная мысль, как пойманная птица о прутья клетки:

«Что теперь со мной будет? Кто я без них? Как жить дальше?»

Город внизу мерцает миллионами огней — красивый, равнодушный, вечный. Где-то там, в этом море света, они продолжают жить. Готовятся к свадьбам. Целуют своих невест. Забывают меня с каждой секундой все больше.

Без меня.

Словно меня и не было.

А я сижу на холодном балконе пятого этажа с суммой на счету, которая должна изменить мою жизнь к лучшему, и чувствую себя нищей. Опустошенной. Выпотрошенной.

Будто меня вывернули наизнанку, вытряхнули все хорошее и оставили сохнуть на ветру, как белье после стирки.

Телефон в руке холодный и мертвый, как надгробный камень нашей истории.

И я понимаю: сказка закончилась. Полночь пробила. Карета превратилась в тыкву, платье — в лохмотья, а принцы оказались просто богатыми мужчинами, у которых есть обязательства поважнее сбежавшей Золушки.

Только вот хрустальных туфелек они искать не придут.

25 глава

Солнечные лучи просачиваются сквозь льняные шторы, словно жидкое золото, растекаясь по белоснежным стенам причудливыми узорами. Утренний воздух густой и тягучий от аромата свежемолотого кофе — терпкого, с дразнящей горчинкой на языке, и сладкого, почти приторного запаха корицы, который обволакивает, как теплое одеяло. Лера, как всегда, встала с первыми петухами и принесла те самые булочки — с хрустящей карамельной корочкой и нежнейшей начинкой — из крошечной французской пекарни на углу нашего ЖК, где седой приветливый пекарь каждое утро выпекает маленькие чудеса.

Год.

Целый год прошел с того дня, когда моя жизнь раскололась на тысячу острых осколков, разлетелась по углам, а потом, медленно, болезненно, по крупицам собралась заново. Но уже другой. Сильнее.

Я лежу в своей новой постели — king-size, с бельем из египетского хлопка — и разглядываю идеально белый потолок с лепниной по краям. Здесь высокие, почти четырехметровые потолки и огромные окна от пола до самого верха, через которые утренний свет заливает дубовый паркет медовым сиянием, превращая комнату в золотую шкатулку. С балкона открывается вид на черепичные крыши старого города — терракотовые, охряные, местами позеленевшие от времени. Видны готические шпили церквей, устремленные в небо, как молитвы, и кусочек реки, которая в утреннем свете блестит, словно расплавленное серебро.

И внутри меня — тишина. Не пустота, которая была раньше, а именно тишина. Спокойная, уверенная, наполненная.

— Соня, подъем! — голос Леры врывается из кухни вместе со звоном фарфора и довольным урчанием кофеварки. — Твой триумфальный день не будет тебя ждать вечно!

— Иду-иду, — бормочу я, с неохотой выползая из теплого кокона одеял.

Шелковый халат — глубокого винного цвета, подарок себе на день рождения — скользит по обнаженным плечам прохладной лаской. Босые ноги касаются прохладного паркета, и от контраста температур по коже бегут мурашки. Я останавливаюсь на мгновение, прислушиваясь к себе.

Я чувствую себя... живой. Настоящей. Цельной.

Кухня встречает меня организованным хаосом утренних приготовлений. На массивном столе из светлого дуба — целая композиция, достойная натюрморта: хрустальная ваза с гроздьями зеленого винограда и золотистыми грушами, которые источают медовый аромат, плетеная корзинка с поджаренными до золотистой корочки тостами, россыпь маленьких баночек с домашним джемом — клубничным, абрикосовым, из лесных ягод. Сливочное масло в старинной фарфоровой масленке с голубыми цветами. Наши любимые кружки — моя с нарисованными котиками в космосе, Леркина с заклинанием "Wingardium Leviosa" — дымятся свежезаваренным кофе.

Лера порхает по кухне в своей любимой клетчатой пижаме, которую мы купили на рождественской ярмарке. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются непослушные пряди, на левой щеке — розовый след от подушки, придающий ей трогательный вид. Но глаза... глаза сияют такой искренней радостью за меня, что у меня сжимается сердце от прилива нежности к этому человеку, который прошел со мной через ад и обратно.

— Ну что, воительница, готова покорять корпоративные вершины? — она грациозно присаживается напротив, подвигая ко мне тарелку с идеально намазанным маслом тостом, на котором уже тает клубничный джем.

Я делаю глубокий вдох, обхватывая горячую кружку обеими ладонями, чувствуя, как тепло проникает в кожу:

— Готова? Господи, Лер, я так волнуюсь, что кофе буквально пляшет в чашке. Руки дрожат, в животе целый рой бабочек устроил рейв-вечеринку. Но... — я поднимаю взгляд, встречаясь с ее глазами, — да. Я готова попробовать. Я должна.

Она накрывает мою руку своей — теплой, с тонкими пальцами пианистки, надежной, как скала:

— Ты не просто справишься. Ты их порвешь. Я верю в тебя больше, чем ты сама когда-либо поверишь. — Пауза. — Они тоже верили.

— Лер, они не умерли, чтобы ты говорила о них в прошедшем времени, как о покойниках...

— Но они вернули тебе желание жить, дорогая. Вытащили из той ямы, в которой ты была. А это дороже всех денег мира.

Да. Я рассказала ей все. Каждую деталь. Каждый поцелуй. Каждую ночь. И каждую слезу после.

Первый глоток кофе обжигает язык, горечь растекается по небу, и вместе с ней накатывают воспоминания, яркие, как вспышки.

Год назад я стояла в той проклятой примерочной универмага, втягивая живот до боли в ребрах, ненавидя каждый сантиметр своего тела. Флуоресцентные лампы безжалостно подсвечивали каждую неровность, каждую растяжку, каждый "недостаток". Я слышала голос бывшего — въевшийся под кожу, как заноза — шептавший по ночам, какая я толстая, некрасивая, недостойная любви. Видела в зеркале чужую женщину — поблекшую, как старая фотография, сломленную, потерянную в собственной жизни.

А потом были они.

Амир и Марат.

Огонь и лед. Страсть и нежность. День и ночь.

Они ворвались в мою жизнь, как ураган врывается в тихую гавань — разрушительно и освежающе одновременно. Унесли с собой все мои страхи, комплексы, ненависть к себе, оставив вместо них что-то новое. Что-то живое. Их руки — уверенные, знающие. Их губы — требовательные, дарящие. Их взгляды — голодные, восхищенные, настоящие — стерли из моей памяти все ядовитые слова, все унижения, всю боль. Они научили меня чувствовать себя богиней, достойной поклонения, желанной до безумия.

Да, это было слишком ярко, слишком интенсивно, слишком похоже на сон, чтобы длиться вечно. Как фейерверк — вспышка невероятной красоты, а потом темнота. Но благодаря этой вспышке я увидела себя. Настоящую. И больше не смогла закрыть глаза.

В спальне я открываю шкаф — новый, из массива дерева, пахнущий лаком и возможностями. Выбираю наряд тщательно, как воин выбирает доспехи. Белая шелковая блузка, которая мягко струится по телу, подчеркивая новые изгибы. Темно-синяя юбка-карандаш длиной чуть ниже колена — строгая, но с разрезом сзади, намекающим на игривость. Бежевые лодочки на устойчивом каблуке — достаточно высоком, чтобы добавить роста и уверенности, но достаточно удобном, чтобы покорять мир.

В зеркале в полный рост отражается женщина, которую я все еще учусь узнавать.

Талия стала уже — йога по утрам, правильное питание, любовь к себе сделали свое дело. Я так и не смогла вернуться в тот спортзал — слишком много воспоминаний, — но нашла другой. Бег по утрам стал медитацией, способом очистить голову. Кожа сияет здоровьем — больше никаких тусклых серых оттенков. Глаза смотрят прямо, без страха, без стыда — карие с золотыми искорками, которые я раньше не замечала. Губы изгибаются в мягкой, уверенной улыбке.