Tommy Glub – Двойной подход для Пышки (страница 20)

— Мы всегда рядом, — заканчивает Марат и подмигивает. — Или найдем тебя сами. У нас есть свои методы.

Улыбаюсь, наклоняюсь к ним. Целую сначала Амира — медленно, чувствуя, как он пытается углубить поцелуй. Потом Марата — он улыбается мне в губы.

Подбираю с пола свое черное платье, белье. Одеваюсь тихо, стараясь не смотреть на них — знаю, что если обернусь, то не смогу уйти.

Но у самой двери все же оборачиваюсь.

Утренний свет заливает комнату розовым золотом, превращая их в ожившую картину. И я понимаю — да, это все временно. Да, однажды это закончится. Но сейчас... сейчас я счастлива.

Марат задумчиво выпускает из губ дым. Амир смотрит задумчиво мне вслед.

Я больше не та Аня, которую можно было сломать одним словом, одним равнодушным взглядом.

Теперь я знаю себе цену.

И я — желанная.

Еще немного, и я всем это докажу. Себе докажу.

24 глава

Прошло уже несколько недель, но я все еще просыпаюсь с ощущением, что живу внутри сказки. Той самой, где Золушка забыла о полночи, отбросила хрустальные туфельки и осталась танцевать до самого рассвета, пока ноги не заболят, а платье не превратится в лохмотья от счастья.

Страстные ночи перетекают в не менее пьянящие дни. Их прикосновения оставляют на моей коже невидимые татуировки — я чувствую фантомное тепло их пальцев даже спустя часы после расставания. Призраки поцелуев горят на шее, на ключицах, на запястьях.

Мы позволяем себе все, словно дети в кондитерской. Шикарные рестораны, где официанты в белоснежных перчатках подают устриц на серебряных подносах. Неспешные прогулки по ночному городу, когда фонари превращают лужи в жидкое золото, а наши тени переплетаются на мокром асфальте. Долгие завтраки с видом на просыпающийся город — кофе остывает в чашках, пока мы целуемся над свежими круассанами, и крошки липнут к губам, превращаясь в еще один повод для поцелуя.

Я перестала считать калории, как молитвы. Перестала отказываться от десертов, словно они — смертный грех. Перестала бояться «лишнего» куска свежего хлеба с маслом. Я просто живу. Дышу полной грудью. Наслаждаюсь каждым кусочком тающего на языке тирамису, каждым глотком терпкого вина, каждым их взглядом — голодным, восхищенным, влюбленным.

Но сегодняшним утром, стоя перед зеркалом в ванной и машинально расчесывая спутанные после ночи волосы, я внезапно замираю.

Мое отражение смотрит на меня чужими глазами.

Талия стала уже — не драматично, но заметно. Платье, которое раньше сидело плотно, теперь требует пояса. Щеки потеряли детскую припухлость, скулы проступают четче, придавая лицу аристократическую утонченность. Но главное — глаза. Они горят новым светом: диким, голодным, настоящим. Как у хищника, который наконец познал вкус свободы. Даже кожа изменилась — стала будто прозрачнее, светится изнутри мягким персиковым сиянием.

Я медленно улыбаюсь своему отражению — сначала неуверенно, потом шире — и впервые за долгие годы думаю без всяких оговорок: «Господи, да я же красивая».

Не «неплохая для своих габаритов». Не «миленькая, если приглядеться». Не «могла бы быть симпатичной, если бы похудела».

Просто красивая. Точка.

Память услужливо подбрасывает картинки последних недель: мы втроем на огромном кожаном диване, едим стейки с кровью — сок течет по подбородку, и Марат смеется, вытирая его своим пальцем, а потом облизывает. Паста карбонара, от которой невозможно оторваться. Бутылки вина, опустошенные под бесконечные разговоры. Смех до слез над дурацкими мемами в три часа ночи. Жаркие споры о фильмах, прерываемые поцелуями — вкус вина на его губах, вкус шоколада на ее.

Мы ни в чем себе не отказывали. Ели, когда хотели. Пили, сколько влезет. Занимались любовью до изнеможения. И все же я похудела.

Как будто вместе с сомнениями, страхами и комплексами ушел весь этот груз, который я таскала на себе годами. Килограммы чужих ожиданий. Пуды неуверенности. Тонны нелюбви к себе.

Я не голодала ни единого дня. Марат после тренировок всегда настаивал на плотном ужине — «Тебе нужны силы, малышка, ночь будет длинной». Амир заказывал десерты, даже когда я отказывалась — «Попробуй хотя бы ложечку, ради меня».

Делаю шаг ближе к зеркалу, прикасаюсь к своему отражению кончиками пальцев. Холодное стекло под теплой кожей. Реальность и отражение. Я и не-я.

В этот момент телефон на тумбочке издает короткий сигнал. Экран вспыхивает. Уведомление от банка.

Сумма заставляет меня моргнуть. Потом еще раз. Потом протереть глаза.

Это ошибка. Должна быть ошибка. Сбой системы. Но нет — обновляю приложение, и цифры остаются на месте. Безумные цифры. Больше, чем я зарабатывала за последние три года. Больше, чем я могла представить даже в самых смелых фантазиях.

В переводе есть комментарий. Читаю, и каждое слово врезается в сознание, как пуля:

«Спасибо за все. Это не оплата. Это благодарность, мне и моему другу было очень хорошо. Это твой шанс на лучшую жизнь. Закончи университет и получи хорошую работу. Стань лучшей версией себя. Ты достойна большего»

Перечитываю. Еще раз. И еще. Буквы расплываются, сливаются, теряют смысл.

Улыбка соскальзывает с лица, как маска. Телефон выскальзывает из онемевших пальцев, падает на кафельный пол с глухим стуком. Экран не разбивается — чехол спасает. Но что-то разбивается внутри меня.

У нас же еще неделя...

Целая неделя.

Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов.

Почему?

Почему сейчас?

Первая волна — растерянность. Холодная, липкая, обволакивающая как туман. Я стою посреди ванной и не понимаю, что происходит. Это шутка? Это проверка? Это...

Вторая волна — злость. Горячая, обжигающая горло, поднимающаяся откуда-то из живота. Как они могли? После всего? Просто взять и...

Третья волна — паника. Тихая сначала, потом все громче, пока не превращается в оглушительный рев в ушах.

Подхватываю телефон с пола. Руки дрожат так, что попадаю по иконкам с третьей попытки. Открываю мессенджер и...

Пустота.

Чатов нет. Вообще.

Ни одного диалога. Ни их имен. Ни аватарок. Ни истории сообщений. Словно кто-то взял ластик и стер их существование из моей жизни.

Поиск издевательски показывает: «Ничего не найдено».

Как будто их никогда и не было.

Я медленно оседаю на диван в гостиной. Ноги не держат. Лихорадочно листаю контакты — может, я что-то упустила, может, они где-то есть...

И тут меня накрывает ужасающее осознание: я не сохранила их номера.

Никогда не сохраняла. Думала, успею потом. Они же сами писали первыми, сами звонили. Всегда через мессенджер. А теперь — тишина. Оглушающая, вакуумная, космическая тишина.

В груди все сжимается, словно кто-то медленно, садистски медленно закручивает тиски.

Сначала накатывает обида. Острая, до дрожи в пальцах, до металлического привкуса во рту. Как они могли? После всего, что между нами было? После этих ночей, когда мы засыпали, сплетенные телами как лианы? После разговоров до рассвета о всем и ни о чем? После тысячи внутренних шуток, которые понимали только мы трое? После обещаний остаться до конца?

Испарились.

Растворились.

Исчезли.

Как утренний туман. Как сон. Как мираж в пустыне.

Будто ничего и не было.

Но настоящее, разрушительное осознание приходит позже.

Я выхожу на балкон. Вечерний воздух кусает холодом голые ноги — я в одной футболке и трусах. Не помню, как оказалась здесь. Город внизу живет своей жизнью: гудят машины, мигают светофоры, где-то на соседнем балконе шумит компания — пьяные, счастливые, беззаботные. Нормальные.

А я стою босиком на холодной плитке, прижимая телефон к груди, как прижимают к себе фотографию умершего любимого человека.

И только сейчас, в этой оглушительной тишине ночного города, до меня доходит с кристальной, режущей ясностью:

Я больше никогда их не увижу.

Никогда.

Это слово бьет под дых сильнее любого удара. Выбивает воздух из легких. Заставляет согнуться пополам.