Tommy Glub – Двойной подход для Пышки (страница 18)
— Скажешь ты или я? — бросает он Амиру. В голосе — усталость.
— Ты начал все это, — Амир пожимает плечами, но в его взгляде читается напряжение. — Твоя очередь.
— Ладно, — Марат глубоко вздыхает, и на мгновение он перестает быть тем беззаботным Маратом, с которым так легко смеяться. — Потому что через месяц мы оба женимся.
Слова падают в тишину как камни в воду. Круги расходятся, достигая самого сердца, заставляя его сжаться от острой, пронзительной боли.
Мир вокруг продолжает существовать — вода плещется, сверчки стрекочут, ветер шелестит листьями. Но для меня все замерло в этом моменте.
22 глава
Сижу на бортике бассейна, ноги погружены в теплую воду, но внутри — ледяная пустота. Слова Марата все еще звучат в ушах, отдаются эхом в голове, словно удары колокола:
Реальность обрушивается на меня как каток, методично раздавливая остатки иллюзий. Фраза не укладывается в сознании, отскакивает от стенок черепа, как птица в клетке. Может, послышалось? Может, это дурной сон, от которого я сейчас проснусь?
Но нет. Их лица — доказательство жестокой правды.
Марат сидит слева, ссутулившись, опустив плечи — как провинившийся школьник, который все-таки решился сказать правду учителю. В его позе читается усталость от собственной честности. Справа подходит Амир, его движения осторожные, взвешенные. Он опускается на край бассейна, намеренно оставляя между нами пространство — не пропасть, но достаточно, чтобы я могла дышать.
Подсветка бассейна бросает на их лица призрачные синие блики, делая их похожими на утопленников из старых легенд. Или на призраков счастья, которого не будет.
— Аня, — голос Амира звучит спокойно, почти успокаивающе, но в нем слышится напряжение. — Поэтому мы и не лезли в «отношения-отношения». Не играли с тобой в «люблю-не люблю». Понимали, что от нас... уже мало что зависит.
— «Мало что зависит» звучит как «мы тут пешки», — усмехаюсь, хотя внутри все сжимается от боли. Губы кривятся в горькой улыбке. — Вы же оба не из слабых. Сильные, успешные мужчины. Почему все звучит так, словно вас заставили? Словно вы жертвы обстоятельств?
Вода плещется о мои ноги, и каждая волна словно уносит частичку надежды.
— Пешки — нет, — Амир пожимает плечом, и в этом жесте — вся тяжесть мира. — Заложники ситуации — да. Семейные обязательства, бизнес-договоренности, старые долги чести... Паутина, которую нельзя просто взять и разорвать, не разрушив все вокруг. Я не оправдываюсь, Аня. Просто объясняю, почему мы ходили вокруг да около, почему не могли сказать прямо...
— И почему молчали, — глухо добавляет Марат, и его голос звучит как скрип ржавых петель. — Думали, переждем. Привыкнем к мысли о браке. К женщинам, которых выбрали для нас. И никого не заденем при этом. Ни тебя, ни их, ни себя... Вышло как вышло. Потому в тот наш первый раз мы так себя и вели — как последние мудаки.
Тишина повисает между нами, густая, как патока. Сверчки стрекочут в кустах, создавая саундтрек к моему разбитому сердцу.
— Хотите, чтобы я вас поняла? — спрашиваю без агрессии, просто констатируя факт. Голос звучит отстраненно, словно принадлежит кому-то другому.
— Хочу, чтобы ты не чувствовала себя использованной, — Амир смотрит прямо в глаза, и в его взгляде — мольба о прощении. — Мы не хотели этого. Я не хотел, чтобы после всего ты думала, будто мы играли с тобой, пользовались и бросили, когда надоело.
— Злитесь, — честно выдаю, чувствуя, как горечь поднимается в горле. — Обидно. Особенно сейчас, когда я начала... — обрываю себя. — Но спасибо, что сказали. Правда лучше красивой лжи.
— Можешь злиться на меня, — Марат внезапно оживляется, поворачивается ко мне всем телом. В его глазах — отчаянная надежда. — Кричи, ругайся, бей — что угодно. Но не уходи сейчас. Подари нам этот вечер. Последние двадцать дней. Пожалуйста.
Молчу. Слышу, как рядом с домом щелкает автомат подсветки, озаряя дорожки мягким золотым светом. Как в бассейне лениво вздыхают фильтры, перегоняя воду. Как мое сердце медленно разбивается на мелкие осколки. Мир странно устойчив, даже когда внутри меня все рушится.
Боль пульсирует под ребрами — острая, жгучая, непривычная. Откуда она? Почему так больно? Я же знала, что это временно, что у таких историй не бывает счастливого конца...
— Я не уйду, — говорю наконец, и слова даются с трудом. — Пять минут назад хотелось сбежать — да. Убежать и никогда не оглядываться. Сейчас... уже легче. Потому что хоть понятно теперь, почему все именно так. Почему вы держали дистанцию и одновременно не отпускали.
Амир едва заметно кивает, и в его жесте — благодарность.
— Тогда давай больше не думать об этом сегодня? — его голос становится мягче, почти умоляющим. — Побудь просто нашей... Эти двадцать дней. А потом...
— Потом мы все вернемся в реальность, — заканчиваю за него. — Ловлю на слове.
И срываюсь в воду, как в укрытие от боли. Вода смыкается надо мной, заглушая звуки, мысли, чувства. Под водой можно не дышать, не думать, не чувствовать.
Марат смеется — звук получается надломленным — и плюхается следом, создавая фонтан брызг. Амир аккуратно спускается по лестнице, каждое движение выверено и грациозно.
Плаваем молча, иногда прерываясь на шампанское. Пузырьки щекочут горло, алкоголь притупляет боль. Возможно, я и сама хочу эти двадцать дней быть любимой, желанной, единственной. Хочу притвориться, что это навсегда. С ними я могу быть такой.
— Спасибо, что сказали, — повторяю, забираясь на ступеньку. Амир протягивает бокал, и наши пальцы соприкасаются. От этого простого касания по руке бегут искры. — Нет, правда. Неизвестность хуже любой правды. Я все это время пыталась понять сама, строила теории, пока не осознала, что нужно просто спросить напрямую.
— И тебе спасибо, что не швырнула бокал нам в лица, — улыбается Амир, но улыбка не достигает глаз. — А говорить в отношениях всегда лучше молчания. Даже если правда ранит.
— Я берегу стекло, — пытаюсь пошутить, хотя внутри все дрожит. — Экология же.
— И нервы тренера, — хмыкает Марат, и в его голосе прорывается облегчение. — Аня... мне безумно хорошо с тобой. Нам хорошо. Как будто мы на вечном отпуске. Только вместо шведского стола — ты.
— Ага, сравнил, — фыркаю, брызгая в него водой. — Я у вас, значит, омлет и круассан?
— Ты у нас сладкий десерт, от которого развивается зависимость похуже любой другой, — серьезно отвечает Амир, и что-то в его тоне заставляет сердце пропустить удар.
— Точно, — Марат прищуривается, разглядывая меня в синем свете. — Скажу проще: с тобой тихо. Спокойно. Как дома. Как будто можно выдохнуть и быть собой.
Делаю глоток. Шампанское покалывает язык тысячей иголок, и откуда-то приходит странная легкость. Ничего не изменилось — сроки, обязательства, чужие невесты где-то там, в их больших жизнях — но во мне что-то щелкнуло, переключилось. Я знаю правду, и с ней действительно легче жить.
— Я все равно злюсь, — признаюсь, глядя на расходящиеся по воде круги. — Но злость — это не все, что я чувствую. Мне тоже безумно хорошо с вами. Даже зная, что это временно.
— Злись, — мягко говорит Амир, подплывая ближе. — Мне нравится, когда ты злишься. Глаза темнеют, на щеках появляется румянец... Хочется целовать тебя, пока не перестанешь думать обо всем, кроме нас.
— Это он образно выражается, — поясняет Марат с усмешкой. — На самом деле он хочет тебя постоянно. Мы оба хотим.
— Господи... — стону, закрывая лицо руками.
— Вот так, да... — подхватывает Марат, и его голос становится низким, обволакивающим. — Можно я сделаю тебе хорошо? Без сложных слов, без обещаний. Просто... хорошо?
Смеюсь сквозь пальцы:
— С каких это пор ты спрашиваешь разрешения?
— С тех пор, как понял, что могу тебя потерять, — отвечает он с неожиданной серьезностью. — Мне показалось, ты думала о побеге прямо сейчас. О том, чтобы выскочить из воды, схватить одежду и исчезнуть навсегда.
— Становится холодно, — Амир выдыхает мне в шею, и все тело мгновенно покрывается мурашками. — Принесу полотенца.
Он выходит из бассейна, и я невольно провожаю взглядом его фигуру. Свет лампы под козырьком подсвечивает его профиль — собранный, спокойный и невероятно притягательный. Мышцы перекатываются под кожей при каждом движении.
— И что теперь? — спрашиваю, возвращая взгляд к Марату.
— Как и планировали... — отвечает он и подплывает ближе, рассекая воду плавными движениями.
Он не торопится — и это самое важное. Вода теплая, обволакивающая, и от каждого его движения расходятся концентрические круги, переливающиеся в свете подсветки. Марат останавливается на расстоянии вытянутой руки, давая мне пространство, возможность отступить.
Его ладони касаются моих ключиц — невесомо, осторожно, словно я сделана из хрусталя. Пальцы скользят по влажной коже, оставляя за собой дорожки огня. Вода делает каждое прикосновение более интимным, более значимым.