Tommy Glub – Двойной подход для Пышки (страница 17)

— Домой? — спрашивает он, не отрывая взгляда от дороги. В его голосе — осторожная забота.

— Не хочу домой, — отвечаю, и голос предательски срывается, хрипнет от сдерживаемых слез. — Хочу тишины. И чтобы было красиво... Чтобы можно было дышать.

— Сделаем, — коротко кивает Амир, и в этом простом обещании столько уверенности, что я почти верю.

Телефон в подстаканнике вибрирует. Он отвечает, переключаясь на деловой тон:

— Да, я слушаю... Нет, не завтра. Сегодня подписывать не будем, перенесите на понедельник...

Его голос заполняет салон — низкий, ровный, успокаивающий, как шум океана. Я прикрываю глаза, позволяя этому звуку обволакивать меня.

Марат разворачивается ко мне на заднем сиденье. Несколько секунд просто смотрит — внимательно, словно читает что-то, написанное у меня на лице. Потом медленно наклоняется, и я чувствую его дыхание на своей щеке. Пахнет знакомым «Армани», виски и чем-то неуловимо теплым, домашним — может быть, это запах самого Марата.

Он касается моих губ осторожно, деликатно, словно спрашивая разрешения на каждый миллиметр сближения. Я не отстраняюсь — если честно, мне нужны эти крохи нежности больше, чем весь воздух в мире.

— Не думай о ней, — шепчет он в мои губы, и его слова — как бальзам на рану. — Думай о нас. О том, что сейчас. О том, что будет.

Поцелуй получается легким, невесомым — как первый глоток прохладной воды после долгой жажды, как утреннее прикосновение солнца к коже. Я улыбаюсь прямо в поцелуй, чувствуя, как щеки заливает румянец. Внутри все перемешивается — остатки раздражения, растерянность, благодарность, что-то теплое и трепетное.

— До свидания, — Амир резко заканчивает разговор, бросает телефон обратно в подстаканник и оборачивается. Его взгляд находит меня — и цепляет так, как умеет только он: спокойно, властно, не оставляя возможности укрыться.

— Марат, ты закончил? — в его голосе слышится легкая ревность.

— Нет, но сейчас она нужна тебе больше, — хмыкает Марат, отстраняясь с явной неохотой.

Амир наклоняется ко мне через центральную консоль и просто забирает меня себе — уверенно, собственнически, как будто имеет на это полное право. Его ладонь ложится на мою щеку, большой палец очерчивает линию скулы. Губы у него прохладные, чуть солоноватые от вечернего воздуха, и пахнут мятой от жвачки.

Этот поцелуй совсем другой — в нем меньше утешения и больше огня, больше обещания того, что может быть между нами. Его язык скользит по моей нижней губе, и я невольно вздыхаю, открываясь навстречу. Дрожь, сковавшая меня с момента ухода из клуба, наконец отпускает.

— Лучше? — спрашивает он, отстраняясь. В его глазах пляшут темные искры.

— Чуть-чуть, — признаюсь, облизывая губы и ловя на них его вкус.

— Дотянем до «совсем хорошо», — обещает он с легкой улыбкой и снова берется за руль. — Девочка, сегодня будет тихо. И красиво. Как ты хотела.

Киваю, прижимаясь щекой к прохладному стеклу. Я верю им — безоговорочно, безрассудно.

Шлагбаум со сканером поднимается бесшумно, впуская нас в другой мир. Коттеджный поселок утопает в темноте — только редкие фонари выхватывают из мрака идеальные газоны, темные силуэты елей, ровные, как по линейке, дорожки. Мы едем все дальше, туда, где огни домов редеют, а вместо любопытных соседских окон — только черный шелк озерной воды.

Дом возвышается на холме, как корабль на волне: белые фасады светятся в лунном свете, теплый свет льется из панорамных окон, каменная дорожка петляет между кустами можжевельника. На заднем дворе мерцает бассейн — подводная подсветка бросает дрожащие синие блики на стены, создавая иллюзию подводного царства.

— Этот дом в нашем распоряжении до утра, — Марат открывает входную дверь с видом заправского хозяина. — Шампанское откупорю через минуту. Или предпочитаешь что-то покрепче?

— Как романтично, — фыркаю я, стягивая туфли и чувствуя блаженство от прикосновения босых ног к прохладному мрамору пола. — Я почти растаяла от умиления.

— Идем, — Амир кивает в сторону террасы, ведущей к бассейну. В его глазах — обещание чего-то большего, чем просто купание.

Ночной воздух обволакивает влажной прохладой. Пахнет мокрой хвоей, свежескошенной травой и едва уловимо — хлоркой от бассейна. Воздух здесь другой — густой, чистый, настоящий. Каждый вдох наполняет легкие не только кислородом, но и спокойствием. Напряжение, свернувшееся тугим узлом под ребрами, начинает распускаться.

Подсветка под водой превращает бассейн в огромный аквамарин. Вода идеально гладкая, только легкий ветерок чертит на поверхности едва заметную рябь. Я смотрю на эту синюю бездну и понимаю простую, но неловкую вещь: купальника у меня нет. Из клуба я вышла в платье, которое создано для соблазнения, но никак не для плавания.

— У меня... ничего нет с собой, — делаю неопределенный жест в сторону воды, чувствуя, как щеки снова заливает румянец.

— Плед и полотенца — вон там, — Амир указывает на шезлонги. — Купальников, увы, не держим.

— Могу великодушно одолжить футболку, — Марат достает из ниоткуда бутылку шампанского и начинает возиться с пробкой. — Но, если честно... она тебе тоже не нужна.

— Ну надо же, трагедия века, — усмехаюсь я, хотя сердце начинает биться быстрее.

В голове выстраивается хрупкий мостик между «можно» и «нельзя». Адреналин смешивается с алкоголем, создавая опьяняющий коктейль смелости. Я уже переступила сегодня столько границ... Что ж, если не нужна — значит, не нужна.

— Ладно. Отвернитесь. И без подглядывания!

— Слушаемся, командирша, — Марат с преувеличенным усердием отворачивается, и я слышу, как он снимает часы — металлический браслет звякает о стекло столика. Следом шуршит ткань — он стягивает рубашку.

Амир тоже отводит взгляд, но я вижу, как играет улыбка в уголках его губ, как напрягается челюсть от усилия не обернуться.

Быстро стягиваю платье, на секунду прижимаю его к груди — тонкая ткань, последняя преграда между мной и ночью. Оставшись в одних трусиках, делаю быстрый шаг и ныряю.

Вода принимает меня в свои объятия — теплая, ласковая, обволакивающая, как шелковое одеяло. Выныриваю, откидывая мокрые волосы назад, и чувствую себя заново родившейся. Все проблемы, обиды, сомнения остаются там, на поверхности, а я погружаюсь в блаженную невесомость.

— Можно смотреть? — голос Амира звучит осторожно, почти нежно.

— Можно, — отвечаю, удивляясь собственной смелости и уверенности.

Они опускаются на край деревянного настила. Марат свешивает ноги, создавая легкую рябь на воде. В полумраке его торс кажется высеченным из бронзы — игра света и тени подчеркивает рельеф мышц.

— Как водичка? — интересуется он, и в его голосе слышится что-то большее, чем простое любопытство.

— Как будто заново учусь дышать, — признаюсь и начинаю плыть — лениво, расслабленно, то переворачиваясь на спину, то снова на живот.

Периферийным зрением ловлю их взгляды — такие разные. У Марата — с огоньком азарта и нежности, словно он смотрит на что-то бесконечно дорогое. У Амира — внимательный, изучающий, словно он запоминает каждую деталь.

Они присоединяются ко мне в воде, и под покровом синей глубины их прикосновения становятся смелее — случайные касания превращаются в намеренные ласки, невинные игры — в откровенный флирт на грани.

Мы смеемся над моими попытками изобразить дельфина, спорим о правильной температуре шампанского, обсуждаем всякую чепуху. Амир рассказывает про свои «бумаги и вечные звонки», Марат перебивает шутками. Атмосфера накаляется с каждой минутой, превращаясь в тот самый градус, после которого можно потерять голову.

— Вы оба сегодня молодцы, — говорю, подплывая к бортику. Вода струится по плечам, ночной воздух ласкает влажную кожу. — Пять с плюсом за выдержку и благородство.

— Так и запишем: ты ждала, что я потеряю голову от твоей подруги и забуду о тебе? — Амир достает из ведерка со льдом новую бутылку. Капли конденсата стекают по зеленому стеклу. — Еще по бокалу?

— По полбокала, — торгуюсь я и выбираюсь на бортик, садясь боком.

Вода ручейками стекает по спине, холодный воздух заставляет кожу покрыться мурашками. Перекидываю мокрые волосы вперед, создавая импровизированную завесу. Шампанское шипит в бокале, пузырьки щекочут нос. Делаю глоток и вдруг понимаю, что вопрос, мучающий меня уже неделю, требует ответа именно сейчас.

— Можно... один идиотский вопрос?

— Лучшие вопросы — всегда идиотские, — уверяет Марат, устраиваясь рядом. От его тела исходит тепло. — Спрашивай.

— Почему месяц? — слова вырываются сами. — Вы постоянно говорите: «месяц», «месяц», «у нас есть месяц». Почему именно месяц? Что потом?

Воздух мгновенно становится плотным, тяжелым, как перед грозой. Амир опускает взгляд на воду, словно ища ответы в синих бликах. Марат, секунду назад сиявший хмельным весельем, вдруг становится серьезным, почти печальным. Он ставит бокал рядом со мной, подтягивает колено к груди, устраивается поудобнее.