Томас Моррис – Убийство на вокзале. Сенсационная история раскрытия одного из самых сложных дел 19 века (страница 59)

Мистер Фицджеральд холодно встретил гостей. Визит был неожиданным и не совсем желанным. Споллин объяснил, зачем прибыл. Несмотря на оправдательный приговор, он потерял все: работу, дом и семью. Его имущество состояло из десяти золотых соверенов – восьми, которые ему вернула полиция, плюс два в качестве невыплаченной зарплаты от железнодорожной компании – и одежды, которую он носил, а на его содержании находился юный сын. Он считал, что если бы дублинская общественность узнала о его бедственном положении, она захотела бы ему помочь. Споллин решил собирать пожертвования с помощью подписных взносов и хотел, чтобы старший партнер фирмы, мистер Кейн, начал это благотворительное мероприятие по сбору денег от своего имени.

Мистер Фицджеральд отреагировал так же, как ранее Мэри Споллин – на просьбу обеспечить мужа завтраком. Он в резкой форме отклонил просьбу и высказал мнение, что Споллину лучше покинуть Дублин в целом и его кабинет в частности. Адвокат пытался выпроводить парочку, но когда открыл входную дверь, чтобы выставить их, то заметил, что узкая улица была перекрыта огромной толпой. Поняв, что их намерения не совсем дружелюбны, он запер дверь на ключ и вывел Споллина и его сына через черный ход, на Грейт-Британ-Стрит. Наблюдая за тем, как они скрываются в переулках за больницей, мистер Фицджеральд надеялся, что Споллин последует его совету и уедет из города. Тем временем у адвоката было ощущение, что Дублин его еще повидает.

Утром во вторник, 18 августа, через неделю после завершения судебного процесса, на афишах по всему городу появилось объявление:

«ТЕАТР ПРИНЦА ПАТРИКА, ФИШАМБЛ-СТРИТ

В ТЕЧЕНИЕ ТОЛЬКО ОДНОЙ НЕДЕЛИ

ДЖЕЙМС СПОЛЛИН,

собираясь покинуть эту страну и не имея на то средств, выступит с личным рассказом о процессе, возбужденном против него по обвинению в убийстве мистера Литтла, – начиная с сегодняшнего дня, 18 августа, с часу до четырех и по вечерам с шести до десяти часов.

Входной билет – 1 шиллинг»

Театр принца Патрика был не столь благополучен, как может показаться по названию. Между Замком и городским угольным двором проходила Фишэмбл-стрит – нищая улица на южной стороне Лиффи, где жили ремесленники, в том числе изготовители корзин и инструментов. В неприметном уголке, за аркой и железными перилами, стояло полуразрушенное здание, построенное в 1740-х годах. Впервые открытое как концертный зал, оно впоследствии неоднократно, но с переменным успехом превращалось в место проведения лотерей, увеселительных мероприятий и общественных собраний. В 1850 году два предпринимателя подкрасили его и открыли вновь как театр варьете, названный, видимо, в честь седьмого ребенка королевы Виктории [31]. Теперь артисты, выходившие на сцену «Принца Патрика», в основном представляли собой пестрый ассортимент акробатов, комиков и дрессированных собак. Это было жалким подобием того, что видел этот театр в дни своей былой славы в 1742 году, когда на этой же сцене под руководством Георга Фредерика Генделя состоялась мировая премьера его «Мессии».

Именно это место Джеймс Споллин арендовал для своего «личного рассказа» – мероприятия, которое, как он надеялся, обеспечит ему и общественное признание, и достаточный капитал для эмиграции. Полдюжины полицейских скучающе ждали у театра начала первого представления. Они находились там на случай неприятностей, но, кроме нескольких неуправляемых местных детей, их мало что могло побеспокоить.

Войдя в здание, можно было подняться по лестнице в фойе, где в небольшом окошке с надписью «Оплатить здесь» продавали билеты. Внутри будки сидел молодой Джеймс Споллин, который помогал своему отцу, выполняя функции кассира, консьержа и распорядителя сцены. Заплатив шиллинг, зрители поднимались по второй грязной лестнице и попадали в мрачный зрительный зал с низкой сценой. Занавеса не было, а на обветшавшем заднике был изображен аляповато раскрашенный интерьер – призрак какого-то давно забытого спектакля. Было слышно, как за этим полотном вышагивает взад-вперед звезда представления. В передней части сцены стояли шаткий стол и стул. Уже пробил час дня, однако не было никаких признаков того, что представление вскоре начнется. Организаторы, несомненно, надеялись на припозднившихся зрителей, которых пока было семнадцать: восемь газетных репортеров, пять детективов и всего четыре простых гражданина.

Было уже почти полвторого, когда в зал вошел Джеймс, встал у подножия сцены и громким шепотом сообщил отцу, что здесь «какие-то джентльмены», после чего Споллин вышел на сцену. На нем было темное пальто поверх синего пиджака, на шее – черный шелковый платок. В руке он держал бумажные листки, к которым периодически обращался в ходе последующего монолога. К удивлению слушателей, он ничего не сказал ни об убийстве на станции, ни о своем участии в этой драме, а вместо этого попросту призывал посетителей театра к финансовым пожертвованиям.

– Я пришел, чтобы изложить свое дело перед теми, кто сейчас здесь присутствует. Вы все знаете о моем положении: я лишился денег и репутации. Мне нет нужды вдаваться в подробности, связанные с моими нынешними обстоятельствами. Моя цель – получить средства для выезда из страны. В Дублине мне будет сложно найти работу. Я обременен частью своей семьи – молодым парнем, от которого отказалась его мать. Мне дали хороший совет: ввязаться в эту авантюру, и я понимал, что общественность с радостью откликнется и даст то, что мне нужно. Я не ограничиваю ваше пожертвование стоимостью входного билета, и, если кто-либо из джентльменов сочтет нужным внести свою лепту, я буду рад ее принять. Длительный переезд неизбежно повлечет за собой большие расходы, которые я в противном случае не смогу покрыть.

Споллин взял со стола газету Freemans Journal и начал пространную речь с жалобами на то, как эта газета с ним обошлась. Его прервал пожилой мужчина, только что вошедший в зал. Это был Уильям Фицпатрик, восьмидесятидвухлетний бакалейщик, владелец магазина на соседней Дам-стрит. Однако для немногочисленной аудитории он был гораздо больше, нежели просто человек. Неутомимый борец за эмансипацию католиков, Фицпатрик был близким другом самого Освободителя, народного героя Дэниела О̕Коннела, а также членом Дублинской корпорации и открыто выступал за независимость Ирландии. Уильям Фицпатрик никого не боялся, и, когда он говорил, дублинцы слушали.

– Поскольку я вижу, что здесь присутствуют представители прессы, возможно, они спросят общественность, хотят ли они позволить этому человеку проявлять себя подобным образом. Если ему позволят выступить здесь сегодня с речью, чтобы получить деньги, он сделает то же самое в каждом городе Ирландии.

– Это я отрицаю, сэр, – горячо ответил Споллин.

– Как бы то ни было, – продолжал мистер Фицпатрик, – жители Дублина не потерпят подобного. Скудность этой аудитории показывает, что общественность преисполнена к этому человеку таким отвращением, что не станет его слушать. Я пришел сюда с твердым намерением сделать все возможное, чтобы показать хороший пример своим согражданам. Это чудовищно, что этот человек выступает с речами и рассчитывает, что его придут слушать жители Дублина.

Мистер Фицпатрик повернулся и обратился непосредственно к Споллину:

– Вы вышли на свободу благодаря милосердно сформулированной судьей сути обвинения, однако среди присяжных не было ни одного человека, который был бы убежден в вашей невиновности.

Временное облегчение Споллину принесло появление его сына, который спросил мистера Фицпатрика, оплатил ли он свой билет.

– Да, сэр, – сказал бакалейщик. – И у вас не получится меня остановить.

Споллин обратился к полицейским с просьбой выдворить нежданного гостя, однако детективы слишком наслаждались зрелищем, чтобы вмешиваться.

– Кто, – продолжал мистер Фицпатрик, не теряя самообладания, – сказал вашей жене, где находятся деньги?

– Вас это не касается, сэр, – сказал Споллин-младший.

– О, еще как касается, и если мне придется остаться здесь до шести часов, я не дам вам продолжить, пока вы не ответите на этот вопрос.

В ответ Споллин задал свой вопрос:

– Предположим, я был бы самым виновным человеком на свете. Вы бы загнали меня в яму, чтобы я умер с голоду?

– Даю слово, я бы загнал вас куда угодно, лишь бы подальше от людей, чтобы вы больше не натворили бед.

– Это не очень-то по-христиански, – заметил Споллин.

– Лорд-мэр должен прекратить этот балаган. Как бы то ни было, сейчас вас слушать некому, так что я, пожалуй, уйду.

С некоторым напором донеся свою мысль, мистер Фицпатрик удалился.

Споллин придвинул стул к краю сцены и сел, а после небольшой паузы продолжил заготовленную речь:

– Я изложу свою ситуацию оставшимся джентельменам. Что мне делать?

Он ждал ответа, но его не последовало.

– Если бы не моя семья, я бы просто ушел на покой и попал бы в одну из богаделен, – Споллин сделал паузу, чтобы вытереть слезы носовым платком. – Я думал, что целью каждого гуманного человека было бы помочь мне покинуть страну, а не устраивать представление, как это сделал мистер Фицпатрик. Никто не станет отрицать, что лучшим выходом для меня была бы эмиграция. Пойдя на этот шаг, я не смогу добиться большей известности в обществе, чем та, которую принес мне суд, Но если я останусь здесь, вы все знаете, каковы будут последствия. Если предположить, что я виновен, то это ужасно, что священные узы брака разрушены моей женой. Мне больше нечего вам сказать.