Томас Моррис – Убийство на вокзале. Сенсационная история раскрытия одного из самых сложных дел 19 века (страница 60)
Он встал на ноги:
– Надеюсь, джентльмены, вы признаете, что я заслуживаю некоторой поддержки, а мистер Фицпатрик…
В разговор вмешался другой зритель:
– Вы не ответили на вопрос мистера Фицпатрика. Кто сказал вашей жене, где находятся деньги? Объясните это.
– Было бы трудно объяснить то, что полиция не смогла выяснить, – сказал Споллин. – Это совершенно не в моей власти.
Его собеседник не был удовлетворен:
– Вы же не сказали, что вы невиновны?
– Я заявлял о своей невиновности, но, как я уже говорил, даже если бы я был виновен…
– Кто положил туда деньги, вы знаете?
– Я вообще ничего об этом не знаю, сэр, – настаивал Споллин.
К ним присоединился третий зритель:
– Я заплатил шиллинг, чтобы посмотреть, как далеко заведет вас ваша дерзость. Теперь я с готовностью отдам второй шиллинг, чтобы купить веревку, на которой вас повесят.
С этими словами зритель удалился. Споллин подождал, пока закроется дверь, и продолжил:
– Конечно, некоторые не согласятся со мной. Но я уверен, что общественность скорее предпочтет помочь мне уехать, чем вынудит скитаться по стране.
Еще один человек отметил, что результат дневного выступления дает представление о настроениях в обществе по данному вопросу. Споллин получил свои восемь соверенов, так почему он просто не использовал их для эмиграции, если в Америку можно было попасть за три фунта стерлингов?
– Неужели вы хотите, чтобы я ходил по улицам Нью-Йорка без единого шиллинга в кармане? Итак, джентльмены, я оставляю свою ситуацию в ваших руках и надеюсь, что вы не сделаете ее еще хуже. Я предоставляю вашей совести шанс сделать все, что в ваших силах, чтобы помочь мне. Я не буду вас больше задерживать.
После почти получасового отступления – никакого «личного рассказа», о котором говорилось на афишах – зрители разошлись. На предложение Споллина «добровольно внести свой вклад» никто перед уходом не откликнулся.
Вечером людей было не намного больше, чем днем – набралось не больше двадцати зрителей. Монолог Споллина был таким же жалостливым, как и ранее в этот день, и был воспринят с тем же пренебрежением. На вопросы об убийстве он отвечал уклончиво и лишь откровенно рассказал о своем происхождении, сообщив, что большая часть его семьи эмигрировала в Америку. Один человек встал и сказал, что жители Дублина слишком нравственны и религиозны, чтобы испытывать к нему симпатию. Перед ним стоял простой выбор: он должен либо доказать свою невиновность, развеяв сомнения, возникшие в связи с этим делом, либо признать свою вину. Повторный суд над ним был невозможен, поэтому признание не повредило бы ему, однако, по крайней мере, могло принести ему прощение Бога и людей.
Через некоторое время в зале стало неспокойно, и один из зрителей встал, чтобы спросить, когда Споллин начнет вести «повествование», обещанное на афишах. Споллин ответил, что не подготовил такой речи и что текст на афише писал не он. Его целью было лишь завоевать симпатии общественности и собрать средства. Началась шумиха, и одного особо неугомонного скандалиста полиции пришлось выдворять из здания. Ситуация снаружи была еще хуже: там собрались сотни людей, протестующих против публичного выступления Споллина. Руководство театра распорядилось запереть двери, а когда толпа обнаружила, что не может попасть внутрь, стала забрасывать театр камнями и донимать ни в чем не повинных прохожих. Почувствовав, что ситуация может быстро перерасти в беспорядки, полицейские решили досрочно остановить мероприятие. И вот уже второй раз за этот день малообещающий театральный артист покинул сцену под звон насмешек и бесславно скрылся через черный ход прочь с глаз толпы.
Первые рецензии на театральный дебют Джеймса Споллина были, возможно, не такими, на какие он рассчитывал. Газета Dublin Evening Post осудила «беспрецедентную дерзость и непристойность» его поведения, добавив, что невозможно описать «то отвращение и омерзение, с которым на это смотрит возмущенная и негодующая публика». Газета Daily Express назвала его появление на сцене «шокирующим нарушением приличий», а Dublin Evening Mail возвышенно заявила, что не может себе представить, «чтобы подобное когда-либо происходило в обществе, считающим себя цивилизованным».
Этими выступлениями Споллин оттолкнул от себя даже своих сторонников. Многие простые дублинцы были готовы отнестись к нему с пониманием, видя в нем католика из рабочего класса, которого некомпетентная полиция использовала в качестве козла отпущения. Они радовались его оправданию, но его дальнейшее поведение вызывало лишь недоумение. Каждый знал семью, которая эмигрировала, считая гроши, пока не наскребла достаточно средств на переезд в Америку. Споллин же для них был человеком с 10 фунтами стерлингов в кармане, которых было более чем достаточно, использующим свою дурную славу – и смерть невинного человека – для получения финансовой выгоды. В лучшем случае это было непорядочно, в худшем – убеждало в его виновности.
Что бы ни говорили о Джеймсе Споллине, он не был глуп, а потому не стал продолжать свою театральную «карьеру». К часу следующего дня «Принц Патрик» оставался закрытым, а на тротуаре не было не было никого, кроме шумной компании детей и нескольких человек, слонявшихся, чтобы посмотреть, не покажется ли Споллин. Эти бездельники коротали время за обсуждением убийства Джорджа Литтла и своей растущей уверенности в том, что убийцей действительно являлся Джеймс Споллин. Примерно через полчаса к двери подошел полицейский, коротко переговорил с кем-то из присутствующих и объявил, что Споллин в театре больше не появится. Он поступил мудро, так как вечером у театра собралась еще одна большая и враждебная толпа, явно намеревавшаяся учинить расправу.
Не подозревая о своих противниках, Споллин и его сын находились всего в нескольких улицах от них, в неприглядном пансионе на Эксчейндж-стрит. В течение нескольких дней они не высовывались, ожидая, пока утихнет шумиха. В редких случаях, когда они выходили на улицу, за ними на незаметном расстоянии следили полицейские в штатском, которые вели постоянное наблюдение с момента освобождения Споллина из тюрьмы. Что делать дальше, было неясно: «личный рассказ» принес жалкий фунт стерлингов, а их средства таяли с каждым днем. До Джеймса Споллина наконец начало доходить, что в Дублине, где общественное мнение было настроено против него, у них нет будущего. Вместо этого он решил рассказать свою историю в Корке или Лимерике, уповая на благотворительные инстинкты жителей других городов.
Только вот воплотить этот план в жизнь ему так и не дали. Поздно вечером в субботу к нему пришел инспектор Райан и сообщил, что он арестован и будет обвинен в ограблении железнодорожной компании Midland Great Western Railway Company на 350 фунтов стерлингов. Споллин выглядел изумленным.
– Ну, ничего не поделаешь, – будто смирившись, сказал он. – Но я ничего об этом не знаю.
– Полагаю, это затянется еще месяца на три, – произнес его сын.
– Нам остается только терпеть.
Джеймс Споллин, оправданный в убийстве судом присяжных, не мог быть повторно привлечен к суду по тому же обвинению. Тем не менее власти Дублинского замка были уверены в его виновности и отчаянно желали восстановить справедливость. Если бы им удалось добиться его осуждения за грабеж, они могли бы, по крайней мере, успокоить общественность тем, что виновник чудовищного преступления понес наказание за свои деяния.
Когда стало известно о задержании Споллина, поползли слухи о том, что детективам удалось обнаружить новую важную улику. Тем не менее на заседании полицейского суда, состоявшемся два дня спустя, Корона не представила ничего нового, ограничившись показаниями свидетелей, данными перед мировыми судьями двумя месяцами ранее. Разбирательство было недолгим и завершилось тем, что Споллин был отправлен в Ричмонд Брайдвелл для ожидания суда.
Пятого сентября Споллин написал прошение на имя лорда-лейтенанта Ирландии с просьбой оказать материальную помощь для финансирования его защиты в суде. Главный секретарь возразил против идеи выделения Споллину каких-либо государственных средств, начертав на полях письма грубую приписку: «На это не следует отвечать». Но Споллин не хотел оставаться в одиночестве. Через несколько дней Джон Эдье Курран получил письмо от старшего судьи Казначейского суда, в котором сообщалось, что он должен будет защищать Джеймса Споллина на ближайшем заседании Дублинской комиссии, но гонорара он не получит. Мистер Курран был в ярости. Правительство заплатило ему жалкие гроши за судебный процесс по делу об убийстве – одному из самых сложных и резонансных дел, которые когда-либо видела Ирландия, – и теперь ему предлагали повторить все это, причем совершенно бесплатно. Он выразил свое недовольство, но ему ничего не оставалось, как согласиться: председателю Казначейского суда нельзя было ответить отказом.
В понедельник, 26 октября, в здании суда на Грин-стрит открылась осенняя комиссия. Дело Джеймса Споллина, обвиняемого в «краже в жилом доме имущества на сумму 5 фунтов стерлингов и выше», было одним из тех, что должны были рассмотреть двое судей на той неделе. Но перед началом любого из этих процессов присяжные должны были тщательно изучить все факты, чтобы определить, достаточно ли у обвинения доказательств, чтобы дело рассматривалось в суде. В случае утвердительного ответа обвиняемый должен был предстать перед судом, но если присяжные сочли бы, что доказательств недостаточно, то все обвинения следовало снять. После того как присяжных привели к присяге, казначейский судья Ричардс вкратце рассказал им о каждом деле. Когда речь зашла о Джеймсе Споллине, он предупредил их, что они не должны обращать внимания на то, что слышали или читали о процессе по делу об убийстве: