Томас Гив – Мальчик, который нарисовал Освенцим (страница 39)
Мы громко спорили о том, что может быть внутри, и размышляли, как лучше будет разделить эти сокровища, втайне надеясь, что французские надписи на банках означают «мясные деликатесы». Сглатывая слюнки, мы отполировали ложки мокрым песком и похватали миски для еды, и с нетерпением ждали, когда же начнут раздавать еду.
Ребята, которым досталось зерно, искали щепки и сухие веточки, просили блокового одолжить им его заветный котелок для приготовления пищи.
Меня же осчастливили банкой сардин без открывашки. Эту банку нужно было разделить на пятерых.
У нашего блокового было хобби – хор. Он долго его обдумывал, потом наконец собрал и добился успехов.
Если кто-то хотел стать его любимчиком и быть в числе тех, кому отдадут предпочтение, когда друзья блокового передадут нам дополнительный котел с супом, то нужно было петь.
Хор собирался уже после отбоя, поэтому их репертуар был для нас тайной. Но как-то раз мне удалось подслушать репетицию. Это случилось около полуночи, когда я наощупь шел к уборной. Соседняя ванная комната была заперта, в ней горел свет и звучала запоминающаяся мелодия – завораживающий аккорд повторялся снова и снова, как будто на заезженной граммофонной пластинке. Они очень старались. Я прошмыгнул к двери, чтобы расслышать еще и слова, но кто-то заметил мою тень.
– Иди спать, ты все испортишь, – закричали они.
На этом концерт для меня закончился. Но вернувшись в барак, я еще долго не мог уснуть – такое сильное впечатление произвела на меня эта песня.
Я чувствовал себя таким счастливым. Впервые за много лет меня окружали друзья, настоящие друзья. Звуки, которые я слышал, были не просто частью концерта, который я так и не дослушал до конца. Нет. То была прелюдия чего-то нового – проблеск величественной симфонии юности.
И вот настал долгожданный миг. В честь дебютного выступления хора устраивался настоящий развлекательный вечер. Даже эсэсовцев пригласили, чтобы придать этому событию официальный статус.
Мы беспокойно ерзали на самодельных скамейках, которые соорудили из спальных досок, и ждали гостей. В помещение площадью примерно восемь на десять метров набилось несколько сотен зрителей. Они вытягивали шею, чтобы разглядеть дверь и сцену, установленную на суповых котлах. Выглядело многообещающе.
Пожаловали важные гости из главного лагеря – друзья нашего старшего по блоку, шесть эсэсовцев и несколько офицеров. Они сели на первый ряд, который оставили специально для них. Концерт начался. Программа включала в себя песни, забавные сценки, акробатические трюки и сольные танцы. Были представлены все национальности.
Первыми на сцену вышли польские подростки с песней о том, какой будет жизнь в заново отстроенной Варшаве. Аплодисменты были бурными. Мы хлопали в такт мелодии. Раздавались выкрики и свист. Мы знали, что скорее всего это прощальный праздник. Никто не мог запретить нам высказаться. Эсэсовцы с трудом понимали то, о чем мы пели. Но, как ни странно, они нас даже подбадривали.
Затем на сцену вышли русские ребята. И запели. Их было всего несколько человек, но их сильные голоса звучали так, как будто перед нами выступал целый хор. Русские воспевали Сталина, Красную армию и Советский Союз. Если кто-то из присутствующих офицеров СС и верил в то, что Гитлер перевоспитал этих крепких и решительных молодых людей, то их, должно быть, ожидал большой сюрприз. Я знал этих ребят еще с тех пор, как двумя годами ранее их привезли в Освенцим. Тогда они не совсем были уверены в победе своего отечества, некоторых одолевало отчаяние. Но теперь они искренне славили свою страну. Их уверенность была тверже, чем когда-либо, а пыл и верность – неукротимыми.
Последний, но самый многочисленный ансамбль состоял из польских евреев. Они начали с песен про гетто, матерей, раввинов и изучение Библии – это был трогательный портрет говоривших на идише. Затем прозвучали печальные песни о тех, кого вели на смерть, истории о гибели надежды, об отчаянии. На наших глазах разворачивалась картина мрачной жалости к себе, которую мог создать только еврей. Но внезапно тон их песен изменился, и всех нас захлестнула уверенная решимость.
Они начали петь песни о будущем, песни, которыми они гордились и которые сочинили сами. Их я подслушал той ночью, и теперь эти духоподъемные мелодии вырвались наружу. Неразборчивые слова, которые они проговаривали в той холодной уборной, оказались стихами, сочиненными одним из узников. Теперь они звучали четко и полновесно. «И как же им придется страдать за то, что смеялись над нами» – говорилось в одной из песен. В других речь шла о тех временах, когда все люди будут свободны и равны. «И наши дети, которым предстоит жить в лучшем мире, не поверят тому, что их отцы будут рассказывать о прошлом».
Наши гости из СС явно недоумевали. Все произошедшее было для них полной неожиданностью. Они и представить не могли, что станут объектами для шуток. Ведь они сами пришли на концерт посмеяться.
Я внимательно наблюдал за реакцией эсэсовцев. Их военная форма, украшенная черепом и скрещенными костями, уже не вселяла такой ужас, уже не выглядела такой изысканной. Некоторые нервно чесали головы. Один офицер даже принялся протирать стекла очков. Вероятно, они немного понимали идиш. Да и артисты не оправдали ожидания нацистов. Ни тебе «тупых польских крестьян», ни «русских варваров», ни «робких, замкнутых евреев, читающих Тору». Только живая и дерзкая молодежь, которая видела для себя будущее и страстно желала его строить.
Концерт закончился. Узники и эсэсовцы поднялись и ушли. Казалось, что все это было сном. Возможно, нам и правда все это приснилось.
Апрель принес с собой гром артиллерии союзников. Наш комплекс бараков располагался на самой окраине лагеря и стал местом сбора для всех, кто проводил дни, с нетерпением вглядываясь в бескрайнюю равнину, что простиралась перед нами, и высматривая любые признаки того, что освободители уже близко.
Среди них выделялись обитатели главного лагеря, вооруженные украденными биноклями. Бояться им было нечего, потому что к тому времени эсэсовцы крайне редко заходили в лагерь без нашего ведома. Конец, плохой или хороший, был уже близко. Оставалось несколько дней. Кто-то крикнул, что вдалеке на полях показались танки.
– Ничего не вижу, – ответил один из наших гостей, что-то настраивая в бинокле.
– Так дай нам посмотреть! – закричали мы.
Каждый из нас по очереди удостоился чести взглянуть на безмолвный, далекий и таящий в себе чудо ландшафт, но все наши усилия были напрасны. Когда бинокль передали мне, я тщательно осмотрел всю долину, отрезок серой проселочной дороги, поля, изгороди. Единственное, что хоть отдаленно напоминало танки или что-то связанное с освобождением, были стога сена.
Позже прошел слух, что лагерь эвакуируют, и руководству СС пришлось издать декларацию. «Заключенные Бухенвальда останутся в лагере… в ваших интересах будет соблюдать дисциплину и подчиняться приказам… С приходом американской армии вы будете переданы им мирно и организованно».
Звучало убедительно, и мы были счастливы.
Как-то ночью, возвращаясь из уборной (малоприятная прогулка на 200 метров по бугристому и черному как смоль склону холма), я услышал в комнате блокового странные голоса.
Было уже глубоко за полночь, но казалось, что у него собрались гости. Они говорили о Польше и своих родных городах. Один из них, как выяснилось, владел английским. Мне стало любопытно. Я прислонил ухо к стене и стал прислушиваться. Его голос звучал очень тихо. Он потрескивал, то и дело срывался на странный присвист. Я не мог поверить своим ушам. Потайной радиоприемник.
И весь этот интерес к далеким польским деревням стал мне абсолютно понятен. Старшие заключенные лагеря собрались, чтобы послушать новости. Пока они разговаривали, чтобы заглушить шум радиопомех, кто-то настраивал приемник, чтобы узнать подробности успехов союзников. Эти люди собирались в нашем блоке, потому что он стоял далеко от казарм СС и потому что в нем жили узники, которые, как им казалось, в силу возраста не могли на них донести.
Я напряг слух, чтобы разобрать названия городов, и был страшно горд тем, что стал одним из немногих слушателей.
Но вскоре ко мне присоединились и другие ночные посетители уборной. Они попросили меня перевести, что я услышал, и начали громко и восторженно обсуждать новости. Тут блоковый распахнул дверь и приказал всем идти спать.
С того момента я начал слушать радио каждую ночь. Прильнув к стене, за которой раздавались голоса союзников, я пытался разобрать, о чем они говорят. На другой день просвещенные товарищи палочкой начертили на земле карту и рассказали нам последние новости. Наконец-то слова клерка, сказанные мне в первый день, оправдались: «Не думай, что всем на тебя наплевать, наши товарищи держат руку на пульсе, даже если тебе кажется, что это не так».
Вскоре нашему ожиданию неожиданно пришел конец. По громкоговорителю главного лагеря снова и снова звучало одно и то же объявление: «Всем евреям собраться у главных ворот».