Томас Гив – Мальчик, который нарисовал Освенцим (страница 38)

Их разделили на пять разных групп. Первая криками подгоняла нас работать быстрее. Вторая рявкала, чтобы мы вручную оттаскивали не слишком тяжелые камни. Третья развлекалась тем, что била и пинала нас. Четвертая придумывала игры: бег наперегонки, бег с препятствиями, бег с завязанными глазами и огромным камнем в руках. Пятая группа уселась под деревья, что росли неподалеку, и наблюдала за всем с винтовками наготове. Если бы кто-то из нас решил к ним приблизиться, они бы открыли огонь.

В тот вечер я вернулся в барак весь в синяках, мозолях, без сил и расстроенный. Но у меня был повод не впадать в полнейшее отчаяние.

Я внимательно осматривал окрестности, таинственные и скрытые от посторонних глаз заграждения, ту самую «неизвестность», которой страшится любой новоприбывший. И теперь, когда я увидел ее, я мог с ней бороться. По дороге на работы я запоминал планировку жилых кварталов СС: солдатских казарм и офицерских вилл.

Судя по всему, на каждую хибару на территории лагеря, приходилось по три здания за колючей проволокой. В казармах СС мог разместиться гарнизон из 15 000 солдат. Но это еще не все. Бухенвальд оказался государством в государстве. В нем были свои парки, живописные деревеньки, зоопарк, яма с медведем, вольер, манеж, концертный зал и так далее – все ради удовольствия «расы господ».

Нам же Бухенвальд мог предложить огромное количество заводов по производству боеприпасов, фабрики, где делали запчасти для ракеты «Фау-2», и каменоломни.

Они говорили, что руководство знает о том, что мы потратили много сил на дорогу, а потому необходимость работать была временной. Это было вранье – как и то, что мы были «заключенными под стражу в целях защиты».

Мы выходили на работы, приносившие нам много новых впечатлений, день за днем, неделю за неделей.

Например, однажды нас послали расчищать участок леса, который выглядел так, как будто на него упала бомба. Он находился далеко от рабочей зоны лагеря, поэтому нас сопровождала цепь охранников. Эсэсовцы приказали нам собрать все камни и упавшие ветки, а затем спрятались где-то за деревьями.

Я отделился от остальных и увлеченно рассматривал пробивающиеся из земли молодые лесные растения. В голове у меня постоянно прокручивались истории о заключенных, которых обманным путем «застрелили при попытке к бегству». Потому что за каждого сбежавшего заключенного застреливший его охранник получал награду: пять рейхсмарок, пачку табака и трехдневный отпуск.

Я услышал выстрелы и ничуть не удивился. Чтобы и меня не посчитали попытавшимся сбежать, я, продираясь через подлесок, помчался к месту сбора: взгляд мой был устремлен строго вперед, а слух старался уловить голоса. Мне повезло – удалось встать в строй за спинами остальных…

Я точно знал, что ветераны Бухенвальда не преувеличивают, рассказывая о том, что им пришлось пережить. Я испытал все это на собственной шкуре. Оставалось только гадать, как этим «первым номерам» удалось выжить. Думаю, они знали о чем-то великом, ради чего стоило жить.

На дворе стоял март 1945 года. Вся жизненная цель свелась к утомительному и невыносимому ожиданию.

Мы ждали положенный нам литр супа, ждали перекличек, ждали, когда освободится место в уборной, ждали, когда можно будет поспать, ждали теплых солнечных лучей, но больше всего на свете мы ждали, когда кто-нибудь наконец-то одолеет Гитлера. Мы ждали освобождения.

В качестве наказания за незначительные проступки нам порой приходилось заходить в барак последними, когда все места для сна уже были заняты. После переклички, которую нужно было простоять навытяжку, нас оставляли на милость пробирающему до костей вечернему холоду. И все, что оставалось, это грезить о чем-нибудь другом.

Мечтая хоть немного поспать, я думал о том, как, спотыкаясь о камни и мусор, мы побежим по грязи к маленькой двери барака, и о тех благословенных мгновениях, когда я заберусь на койку, и вокруг меня окажутся теплые тела соседей. Я здорово натренировал свое воображение.

Если я был голоден, то успокаивал желудок мыслями о еде. Ливерная колбаса, кровяная колбаса, чесночная колбаса, болонская колбаса, сосиски и салями… Но сильнее всего слюнки у меня текли при мысли о воскресенье и 50 граммах лагерных сосисок – королевском ужине.

Вскоре нас разделили на группы и отправили в подлагеря Бухенвальда.

Узники гадали, какой из них самый жуткий, и старались не попасть в него всеми правдами и неправдами. Но это было бесполезно, потому что условия везде были одинаково невыносимыми.

Бесчисленные подлагеря Бухенвальда были рассыпаны на территории от Айзенаха до Хемница и от Кобурга до Лейпцига. То были обыкновенные клетки для рабов. В Доре, Ордруфе и Плёмнице узники копали туннели для больших подземных предприятий, которые производили ракеты «Фау-2». Эти летающие бомбы были последним козырем в рукаве у Гитлера. С их помощью образованные белокурые немцы могли убить тысячи таких же белокурых и образованных англосаксов. И совершенно не важно, будут ли эти ракеты стоить жизни нескольким тысячам костлявых полумертвых людей.

Когда подошла моя очередь на отправку, я поплелся на селекцию в комплекс лагерных лазаретов. Должно быть, я уже превратился в обтянутый кожей скелет, но эсэсовцы, к моему большому удивлению, решили оставить меня в Бухенвальде.

Страшно обрадовавшись такой удаче, я побежал забрать свою одежду. Но моей шапки и ботинок уже и след простыл. Оставалось только одно – взять чужие. Шапка среди вещей лежала только одна, зеленая. Я задумался, подойдет ли этот цвет к остальным вещам, которые я схватил чуть ли не вслепую. Одеться ярко означало привлечь к себе внимание, а я не мог допустить того, чтобы эсэсовцы меня заметили. Но выбора не было, поэтому я просто забрал зеленый берет, надел его на голову и побежал в свой блок. Я был один и очень надеялся остаться неузнанным и никем не замеченным.

Однажды я увидел четырехлетнего мальчика с патологиями опорно-двигательного аппарата, поведения и речи – самого жалкого человека из всех, с кем меня сводила судьба. Он ковылял, словно раненый, обессиленный зверь, и выкрикивал что-то нечленораздельное на жуткой смеси немецкого, польского и идиша.

– Это тот самый ребенок, которого прячут от эсэсовцев, – рассказали мне. – Отец привез его сюда в рюкзаке. Во время проверок бедняге затыкают кляпом рот и прячут под половицы. Что за жизнь!

Я спросил, есть ли в лагере еще дети.

– Да, – есть один в главном лагере, в восьмом блоке – это детский блок. Всем остальным детям там минимум двенадцать.

В блоке № 8 проживало около сотни подростков, по большей части поляков и русских, в возрасте от 14 до 16 лет. Некоторые общались с влиятельными лагерными начальниками и не скрывали, что состоят с ними в близких отношениях.

– В «малом лагере» тоже есть один подросток. На твоем месте я бы постарался получить перевод туда, – посоветовали мне.

После долгих мытарств меня перевели в блок № 66, где жили триста с лишним подростков. Блоковый, светловолосый польский еврей, у которого за плечами были годы немецких концентрационных лагерей, встретил нас величественной приветственной речью.

Он переживал за своих подопечных и повторил все то, что мне сказал клерк на регистрации. У старшего по блоку 7а в Освенциме намерения тоже были благими, но орал он на нас, как самый настоящий диктатор. Его коллега из Бухенвальда был куда дружелюбнее.

Я был очень рад снова оказаться в подростковой среде. И мне раньше не доводилось жить в таком красивом блоке. Даже эсэсовец, который приходил на перекличку, не трогал нас: блоковый был с ним в хороших отношениях.

Большинство моих новых соседей были евреями и были переведены из трудовых лагерей. В моей штубе большинство ребят были из Польши, в другой – из Венгрии. Мои соседи по койке, которые с 1939 года жили в закрытых гетто, мало знали о том, что происходит в мире. Их участь была страшнее моей, ибо они были свидетелями ужасных трагедий. Они были еще так юны и так мало знали о жизни, что не могли по-настоящему осознать все, что произошло. Они закрывались в своих раковинах, выставляли психологические барьеры, отгораживая себя от остального мира. Молодежь из гетто не могла, да и не хотела думать о «неизвестности». Они с подозрением относились к иностранцам, а некоторые и вовсе считали меня немецким шпионом.

Там жили два немецких еврея. Ребята дружелюбные и образованные, из них бы получились отличные друзья. Но я их сторонился. Они так гордились тем, что были «немцами» и «людьми запада», что аж противно. Они вообще никому не нравились. Всеобщее презрение и насмешки – вот и все, чего они добились своим упрямым высокомерием.

Иногда из-за разницы в менталитете между нами вспыхивали ссоры, но серьезных последствий они не имели. Мы были подростками, которые все еще пытаются понять себя и окружающих. В худшем случае мы просто сочувствовали тем, кто еще не повзрослел.

Днем мы сидели на больших камнях, пнях и пытались поймать как можно больше живительного солнечного тепла. Суровая и полная опасностей зима концентрационного лагеря уступила место весне надежды. Дни становились теплее. И вскоре все изменилось.

Однажды мы всем блоком получили посылку от Красного Креста – подарки из-за рубежа, адресованные французским и голландским заключенным, которые к тому моменту уже были мертвы. Завязались горячие обсуждения.