Томас Гив – Мальчик, который нарисовал Освенцим (страница 40)

Страх и отчаяние мгновенно захлестнули нас. Все знали о том, что произошло в некоторых лагерях на востоке незадолго до освобождения. Мы отправили своего разведчика, чтобы разузнать, в чем дело. Но когда он добрался до площади, на которой обычно устраивались переклички, он с удивлением увидел, что она абсолютно пуста. Приказ был нарушен.

Вечером того же дня эсэсовцы ввели комендантский час и устроили облавы. Поисковые группы видели в главном и малом лагерях. Они дошли до наших уборных, но ближе не подступились. Смеркалось. Они решили, что для одного дня сделали достаточно. «Das Hauptlager ist judenrein!»[86] – вопили громкоговорители.

Всех евреев из главного и малого лагеря развели по отдельным барачным комплексам.

На следующее утро нас ждал сюрприз: те, кто «держали руку на пульсе», перешли к открытым действиям. Наш блоковый получил пакет с красными, черными и зелеными треугольниками из ткани, и через несколько минут на униформе у всех евреев красовались новые идентификационные нашивки. Ребята из гетто стали поляками и русскими (политзаключенными, асоциальными элементами и уголовниками). Я же превратился в немецкого политзаключенного. И так наш блок стал «judenrein» – очищенным от евреев.

Понятный идиш остался в прошлом. Теперь все мои соседи разговаривали только по-русски и по-польски. Новыми родными языками они владели в лучшем случае сносно, однако ни один эсэсовец из Бухенвальда ни за что не понял бы этого.

На их фоне я сильно выделялся. Моя новая роль «арийца» была отнюдь не такой простой. Заключенные-немцы, как правило, хорошо одевались, неплохо выглядели и жили в отдельном блоке. Если бы меня спросили, почему я так сильно отличаюсь от остальных, то объяснения мои должны были быть четкими, правдоподобными и убедительными.

Тем вечером меня нещадно дразнили.

– Ну давай, – выкрикивали мои соседи по бараку, – посмотрим, какой из тебя задира. И не забывай, ты теперь немец, и если не будешь грубить, то мы потеряем к тебе всякое уважение.

– Рявкни-ка для нас свое «хайль».

– Фюреру бы не понравилось, что ты торчишь здесь в окружении иностранцев.

– Да, почему бы тебе не написать ему?

Для них слова «немец» и «преступник» были синонимами. Утверждать обратное было даже как-то невежливо. Ребята хотели посмеяться, и я не собирался портить им все веселье.

– ‘Reichdeutscher politischer Schutzhaeftling Nummer 127158[87], – крикнул я, – хочет пожаловаться на грязных поляков, которые оскорбляют нашу родину. Номер 127158 просит о переводе в более цивилизованное место, где говорят по-немецки.

Нам было очень весело, и спать мы пошли в прекрасном настроении. Кто-то похлопал меня по плечу и сказал:

– Только не забудь храпеть, как немец!

Вопреки всем заверениям эвакуация Бухенвальда все же началась. Первыми на очереди оказались евреи, жившие в палатках. Потом взялись за чехов из главного лагеря. Одних везли на поездах, а других отправляли пешком. Говорили, что их переправляют в Дахау и Маутхаузен, концлагеря на юге, куда союзники еще не дошли.

Целую неделю кандидатов на переселение кормили только хлебом и искусственным медом. День ото дня мы слабели и все больше хотели есть.

В отчаянных поисках еды мне удалось тайком пробраться в лагерь. Как ни печально, многие блоки уже опустели. Оставшиеся и сбитые с толку заключенные бесцельно бродили по лагерю и думали над способами избежать эвакуации.

По улицам были разбросаны вещи, некогда принадлежавшие тем, кто уже уехал: картонные коробки, упаковки от посылок, старые газеты, фотографии и письма. Бесценные сокровища, которые так много значили для узников, теперь валялись в куче мусора.

Я ворошил его палкой, в надежде найти хоть что-то съестное. Но все безуспешно. Повсюду была только бумага – дрожащая на ветру бумага. Пачки накопленных лагерных денег: бесполезные голубые и такие же бесполезные красные бумажки; открытка с почтовой маркой, на которой стояло название богом забытой польской деревушки, исписанная корявым подчерком, размеченная красными цензурными знаками; обрывки заляпанной грязью бумаги с аккуратно выведенными буквами довоенного шрифта.

Мои искания не принесли никаких результатов, и я вернулся в относительную безопасность родного блока.

На другое утро я отправился на огород. Рядом с нашими блоками раскинулся большой огороженный колючей проволокой участок земли, где эсэсовцы выращивали овощи и цветы. Несколько отважных голодающих, среди которых был и я, прорезали дырку в заграждении и, не теряя времени даром, принялись нарывать листья шпината.

Нагнувшись к земле, я срывал побеги и с жадностью складывал в картонную коробку все, что по моим представлениям можно превратить в роскошный салат. Иногда я поднимал голову и смотрел по сторонам. Американские бомбардировщики атаковали леса, что росли вдалеке, и в небо поднимались черные столпы дыма. Я так обрадовался, что думал только об американцах и листьях шпината, о листьях шпината и американцах.

Как вдруг, все еще витая в облаках, я услышал выстрелы. Через поле, размахивая пистолетом, к нам бежал офицер СС. В панике мы бросились через разоренные грядки к дыре в заборе. Но я был слаб. Пальцы ног болели от неподходящей обуви, я прихрамывал и не мог бежать быстро.

В качестве последней меры я отбросил коробку с драгоценными листьями шпината, но это не помогло. Эсэсовец был уже совсем близко – деревянная дубинка со свистом опустилась вниз. Я инстинктивно дернулся в сторону и удар пришелся мне в левое предплечье.

– Не вздумай убегать, тупица, или я пристрелю тебя, – прокричал офицер и погнался за следующей жертвой.

Но стоило ему отвернуться, как я рванул к забору, пригнувшись, чтобы попасть в меня было сложнее.

Добравшись до барака, я обработал распухшую от удара руку. Мне удалось сбежать, но я чувствовал себя проигравшим дураком. После стольких лет испытаний я рискнул жизнью ради пучка шпината. Мне удалось выжить, но я потерял и салат, и коробку.

На другой день, 10 апреля, наши бараки должны были эвакуировать. Мы прятались, где могли: в полостях между стеной и обшивкой, в темном и затхлом подполе, в стогах сена, забивались в какую-нибудь кишащую червями выгребную яму. Мы отказывались уезжать.

Лагерная полиция оцепила блок, а эсэсовцы зашли внутрь с плетьми и револьверами в руках. Наше сопротивление было подавлено, и мы поплелись вверх по склону холма к воротам лагеря.

В главном лагере я всеми правдами и неправдами пытался вырваться из оцепления лагерной полиции.

– Мальчик, подумай, большинство узников уже уехало, – предупреждали меня полицейские. – Мы тоже сегодня уедем. К восьми вечера лагерь опустеет. Останутся только больные в лазарете. Ты уверен, что уезжать отсюда на последнем поезде будет безопасно? Давай, возвращайся к остальным.

Они убедили меня встать с группой, которая ждала между блоками № 3 и № 9, на площади, где обычно проходят переклички. Я сидел на корточках и думал о том, что нас ждет, а в это время длинные колонны безмолвных и встревоженных узников шли мимо нас к главным воротам. Они знали, что за ними открывается неизвестность.

Мы остались и ждали.

– Охранников не хватает, – сообщил нам один из лагерных полицейских, – поэтому придется подождать. Отряд, который вел предыдущую колонну, скоро вернется за вами.

И тут завыла сирена воздушной тревоги. Благая весть! Все поезда и автомобили остановятся. Эвакуация будет отложена. Над головой гудел маленький американский самолет-разведчик. В распоряжении немцев уже давно не было зенитных орудий, поэтому пилот беспрепятственно опустил машину так низко, что нам удалось разглядеть очертания его головы. Втайне мы ждали, что он сбросит что-нибудь: оружие, еду или, на худой конец, листовки. Но не тут-то было. Он принес нам только напряженное ожидание.

Последовали несколько часов тишины. Люди сидели там, где когда-то был сад, в тени ближайших блоков. Все вокруг замерло. Ни один охранник не вернулся за нами.

К вечеру новостей не появилось. Сигнал «все чисто» так и не прозвучал. Когда стемнело, мы тихо разбрелись по блокам. Из моих соседей вернулось меньше половины.

Все были растеряны. Мы понимали одно – эта ночь станет решающей. Каждый вечер мы засыпали, мечтая, что утром мы проснемся, и нас освободят. Но теперь этому пришел конец. Неважно, ждет ли нас хоть какое-то будущее, но судьба наша решится сегодня.

Мы жили на краю лагеря, а дальше простиралась равнина, и начались разговоры о том, что мы слишком уязвимы. Тонкие дощатые стены блока нас не спасут. Если придется прятаться, то за стенами бетонных корпусов всем места не хватит. До утра мы не спали, рассуждая, что означают одинокие выстрелы, разрывы бомб и снарядов. Потом меня сморило.

Когда мы проснулись, все было как прежде – комендантский час и тревожная тишина. Бараки главного лагеря заслоняли от наших взоров то, что происходит у ворот Бухенвальда. Новостей не было уже 20 часов. Уже третьи сутки нам не выдавали даже тех ничтожных 300 граммов хлеба и ложки искусственного меда.

К полудню мы услышали незнакомый вой. Немцы называли его противотанковой сиреной. Настал момент истины. Мы впились взглядом в долину. У границы леса мы заметили отряд солдат СС в стальных касках, которые отступали, унося с собой ящики боеприпасов и пулеметы. Через некоторое время появились еще солдаты, но на этот раз у них в руках были только винтовки, и двигались они в еще большей спешке. Затем все снова затихло, и вновь воцарилась неизвестность.