Томас Гив – Мальчик, который нарисовал Освенцим (страница 41)

Я доверился товарищам, которые говорили, что «будут держать руку на пульсе, даже если со стороны будет казаться, что это не так». Если нацисты захотят нас уничтожить, то уничтожат. Их осталось немного, но они будут упорствовать до конца.

Мы не были беззащитны. Мы были готовы сражаться.

Это произошло 11 апреля 1945 года между тремя и четырьмя часами дня. Ожидание было напряженным, все были на взводе. Разговоры смолкли. Одни лежали на досках и смотрели в потолок. Другие сквозь щели в стенах рассматривали долину. Вдруг в главном лагере раздались выстрелы. Они звучали все громче и громче. Мы выбежали на улицу. Вокруг не было ни души.

– Гляньте на ворота! – раздался чей-то крик.

Я отыскал глазами пирамидальную крышу главной смотровой вышки Бухенвальда. Перекрученный фашистский крест исчез.

На символическом флагштоке развивалось что-то белое. Миг, прихода которого мы желали больше всего на свете, наступил. Желанный миг свободы, которого мы ждали столько дней и ночей, настал.

У всех в глазах стояли слезы радости и ликования. Мы, полумертвые узники, обрели свободу. После этого судьбоносного момента все словно погрузилось в туман. Некоторые испытали настоящий шок, их трясло, по впалым щекам ручьями лились слезы.

Над Бухенвальдом развевался белый флаг. Это был не флаг капитуляции, это был флаг победы. Но победу одержала не армия, пришедшая из-за океана, победу одержали мы. И одержали ее без всякого оружия. Это была наша победа.

Глава 18

Наконец-то мы свободны

Бухенвальд был освобожден. Над главными воротами гордо реяла простыня из лагерного лазарета. К тому моменту, как появились первые американские танки, мы уже захватили смотровые башни и сами себя освободили.

Союзники по горячим следам преследовали то, что осталось от вермахта, и прошли мимо нашего лагеря, но мы были к этому готовы. Мы сидели в отрезанном от остального лагеря блоке и в напряжении считали минуты страха и неопределенности, а другие узники прорвали лагерные ограждения. Первыми отважно вырвались на свободу те, у кого в руках оказалось оружие, – они отправились на поиски врага.

Те немногие из нас, кому чудом удалось избежать эвакуации, легли вечером спать с ощущением безопасности, которое ни с чем не сравнится. Времена, когда мы были беззащитными жертвами, прошли. Подростки не могли защитить свою свободу самостоятельно. Но улицы, смотровые вышки, блиндажи, бывшие казармы СС и близлежащие леса теперь контролировали вооруженные товарищи по лагерю.

Утром, проснувшись свободными, мы словно заново родились. Я прежде и не знал, что такое независимость. Не знал я и что значит быть свободным. Для нас, подростков, наступал новый этап: новая жизнь, новый мир, новая эра.

Старые цепи были разорваны. Рано или поздно нам придется смириться с потерей родных, вырасти и стать гражданами. Задачи, которые вставали перед нами, требовали не меньшей решимости, чем та, что помогла нам выжить.

Наши польские, русские и чешские товарищи вернутся домой и на деле докажут, что в мире, в котором возможна война, возможно и возрождение. Многие молодые евреи уедут на свою историческую родину в Палестину и превратят пустыню в место, где можно жить.

– В мире не хватит продовольствия, жилищ и счастья для всего быстрорастущего населения земли, – когда-то рассказывали мне в школе.

Но прошлое, и все, что оно олицетворяло, бесславно рухнуло. Совместно с молодыми людьми по всему миру мы опровергли эту теорию. Но для этого нам потребовалось действовать сообща и пройти через ужасные испытания. Мы выжили в концлагерях не как отдельные индивидуумы, а как забытая и никому не нужная молодежь.

Миллионы евреев и представителей других национальностей лишили самой возможности вступить в эту ожесточенную битву за выживание, которая теперь подошла к концу. Их жестоко убили еще до того, как они поняли, что происходит. Тысячи мальчишек, наших товарищей по лагерю, соседи, с которыми мы спали бок о бок, покинули этот мир с разочарованием и гневом в душе, сожалея о том, что родились на свет. Европейцы и азиаты, эти ребята были такими разными, но все они стали частью нас. В наших воспоминаниях они живут и сегодня, и все, что хотели сказать они, скажем за них мы.

Солнце высоко сияло над горизонтом. Я долго спал. Я много думал о своем будущем. Теперь же мне нужно было сконцентрироваться на настоящем. Ноги подкашивались, но я через силу добрел до лагеря. Старики говорят, что старость подкрадывается незаметно. Я чувствовал прямо противоположное: слабость уползала прочь. Скоро я снова стану юным и подвижным.

В Бухенвальде жизнь кипела, словно в муравейнике. Все хотели увидеть всех и вся. Отряды вчерашних узников с винтовками в руках с гордостью проводили строевые учения. Наша армия в бело-голубой лагерной форме сама себя обеспечила, спланировала и организовала.

Днем над нами снова закружил самолет-разведчик. На нем виднелась американская маркировка, но мы все равно отнеслись к нему с недоверием. Мы-то знали о нацистских хитростях. Охрана зарядила винтовки и направила их вверх. Самолет покачал крыльями.

– Он отдает нам честь! – радостно воскликнул кто-то.

– Это американец, это и правда американец!

Вечером к воротам прибыл отряд американской пехоты. Первого же вошедшего солдата на руках пронесли по всему лагерю. Люди кричали и пели. Я осторожно протиснулся сквозь толпу. Где-то вдалеке, за морем полосатых бело-голубых тюремных шапок, то и дело появлялся и исчезал коричневый яйцевидный шлем и пара армейских ботинок. Американец! Наконец-то мне удалось его увидеть. Я закричал вместе со всеми, и солдат присоединился к нам. Возможно, ему было больно, или у него уже закружилась голова. Но только он теперь был наш, и мы радовались его крику.

С каждым днем питание становилось все более разнообразным. Переход от 300 граммов черствого хлеба к безграничному количеству тарелок гуляша был слишком резким. У нас началась диарея, жуткая диарея. Зловонная жижа грозила выйти из краев выгребной ямы. Все вокруг, включая дорожки, ведущие к блокам, было загажены липким содержимым наших желудков, которые не привыкли к пище.

Уборщики, которые раньше за свою работу получали бесценный дополнительный литр жидкого супа, теперь не проявляли к своей работе ни малейшего интереса. И никто уже не перевозил вонючую жижу на огород, где ее прежде использовали как удобрение для овощей, которые потом ели арийские «сверхчеловеки» из СС. Мы теперь могли только попросить о помощи волонтеров, которые в конце концов появились, и так первая проблема свободной жизни была решена.

Самые сильные из нас отправлялись исследовать окрестности. После нескольких дней отдыха я встал с утра пораньше и присоединился к странникам. По пыльной тропинке, что вела в близлежащую деревню, шаркали отряды бывших заключенных. Настроение у нас было хорошее, а в воздухе витали ароматы весны. Я столько всего хотел сделать, но был еще слишком слаб. Я ковылял по дороге, как какой-нибудь дряхлый паломник.

Придя на площадь, мы тут же направились к водокачке и по очереди подставили головы под струю воды. Некоторые разделись догола и под взрыв аплодисментов нырнули в пруд.

Подходящей компании или, на худой конец, просто молодого человека, кроме меня, у нас в группе не было, поэтому от площади я шел один. Я был наблюдательным и любознательным, и теперь, когда мы были свободны, я мог без страха и опасений предаться любимому занятию.

Как оказалось, городское население было сильно напугано. Они жаловались на то, что мы с ними дурно обходимся. Если под грубым обращением они имели в виду конфискацию яиц, молока, масла и картофеля, то они были правы. Кухня Бухенвальда позарез нуждалась в свежих крестьянских продуктах, чтобы накормить огромное количество больных. Раздобыть еду было необходимо, даже если для этого приходилось прибегать к угрозам.

В том, что по отношению к немцам в округе применяли силу, есть доля правды, но об убийствах я не слышал. Трупы можно было увидеть только в Бухенвальде. И даже после освобождения бывшие узники умирали от болезней, истощения и недоедания.

По безлюдной деревенской тропинке с недовольным видом шла пожилая женщина. Она несла ведро с водой, и ей явно было тяжело. Я решил, что это мой шанс поквитаться.

– Скажите, а где здесь можно раздобыть яйца? – несколько наивно спросил я.

– Da kommen Sie zu spaet, die sind alle schon weggestohlen. Mit Ihnen kann man ja reden, Sie sind ja selbst Deutscher[88], – сказала женщина.

Этот неожиданно честный ответ так поразил меня, что я мгновенно забыл про яйца. Она обратилась ко мне на «вы». Когда я уезжал из Германии в мир колючей проволоки, ко мне обращались на «ты», как к ребенку. А теперь я стал Sie, я стал мужчиной. Более того, эта женщина решила, что мы с ней соотечественники, и доверилась мне.

– Нет, я не немец, я из Бухенвальда, – резко ответил я.

– Ja, Sie sehen aber vertauenstwuerdig aus,[89] – проговорила женщина.

А потом поинтересовалась, почему же мы так плохо относимся к жителям деревни. Чем они, простой деревенский люд, это заслужили?

– Ничем, – я пожал плечами. – Вы ничего не сделали. Восемь лет вы жили рядом с Бухенвальдом и просто наблюдали за всем, что происходит.

– Эсэсовцы, американцы, теперь и вы – все нас грабят, – женщина меня не услышала и принялась жаловаться, причитать и ругаться.