Томас Гив – Мальчик, который нарисовал Освенцим (страница 43)

– Пора выдвигаться, – крикнул солдат, у которого на рукаве была нашита причудливая комбинация из косых и изогнутых полосок. – Кто отвечает за порядок в помещении?

– Я, – отозвался измотанный немецкий интеллектуал, который так усердно поглощал в углу книгу за книгой, что недавно его решили осчастливить должностью главного по бараку, в комплекте с которой шли обязанности разливать суп и подметать пол.

– Так, выворачивайте карманы.

На стол посыпались шоколадки, полоски жевательной резинки и пачки сигарет. В нагрудный карман нашего старосты солдаты засунули пачку сигар.

– Это тебе. Проследи, чтобы всем досталось поровну.

Никому ранее не нужный, Бухенвальд теперь стал центром мира. Это был наш мир, новый мир. Мы так интересно проводили время, что не успевали оглянуться, как наступал вечер. Мы готовились ехать домой. Днем и ночью над головой летали американские грузовые самолеты, приближавшие крах гитлеровской Германии.

Ветераны лагеря собирались у нас в блоке и составляли отчеты о преступлениях нацистов.

От них я узнал, что одно время в Бухенвальде жило больше людей, чем в Веймаре. В живых осталось 20 000 человек. С 1937 года в Бухенвальде погибло 51 000 человек[92]. Еще 15 000 сгинули в подлагерях. А сколько тысяч человек, которых за день до освобождения погрузили в поезда, на которые мы не попали, а потом были забиты камнями, застрелены, задавлены!..

Когда мы уже заняли канцелярию, командиру СС позвонили из Веймара.

– Запрошенный вами отряд с огнеметами прибыл и ожидает дальнейшей транспортировки.

Мы не хотели забывать. Напротив, мы чувствовали непреодолимое желание задокументировать все то, что видели, изложить историю на бумаге и рассказать ее людям. Я понял, что если мы, живые свидетели, не расскажем горькую правду, то люди просто не поверят в масштабы того зла, которое сотворили нацисты. Я хотел поделиться не только ужасами, но и рассказать о том, как мы жили, о повседневных событиях и о борьбе за выживание.

Не прошло и недели после освобождения Бухенвальда, как мои соседи принесли документы, которые нашли в канцеляриях и бараках СС. Из этих ценных бумаг я скопировал планы, карты и списки[93]. Сил бродить по лагерю у меня не было, и я попросил старших коллег принести мне бумагу и карандаши. Вооружившись стопкой пустых бланков со свастикой, которые предназначались для членов нацистской партии, и семью короткими цветными карандашами, я начал зарисовывать лагерную жизнь.

Я вспомнил время пребывания в Освенциме, когда впервые ощутил необходимость задокументировать пребывание в лагере. Именно там на обрывках от мешков с цементом[94] я углем и огрызком карандаша начал составлять списки и рисовать. Я очень хотел сохранить те черно-белые наброски и спрятал их в соломенный матрас. Когда нас в спешке эвакуировали из Освенцима, они остались в лагере. Но картинки не выходили у меня из головы. И теперь, будучи свободным человеком, я приступил к их воссозданию.

Несколько недель я рисовал без остановки. Контуры я выводил карандашами, а заполнял их уже акварелью, которую мне принес американский солдат, заинтересовавшийся тем, что я делаю.

Я добавил подписи, карты и списки. Сцены из далекого прошлого оживали перед моим внутренним взором: прибытие в лагерь, селекция, наказания, еда, болезни, бесконечные ряды заграждений, работы, переклички, зима, мятежи, виселицы, эвакуация, «Катюши» и многое другое. Почти двухгодовалый опыт жизни в трех концлагерях только и ждал того, чтобы выплеснуться из моего неутомимого сознания.

Темная, печальная и бесцветная лагерная жизнь в моих рисунках заиграла семью цветами радуги, и мое ликующее сердце подгоняло меня двигаться вперед. Эти картины, созданные в память о друзьях и товарищах, стали еще одной победой.

В кинозале Бухенвальда снова собирались толпы. Обычно они приходили посмотреть беззаботные цветные фильмы из Америки. Но как-то раз они собрались совсем не для этого. В помещении кинозала устроили поминальную службу по еврейскому обряду. Американский капеллан, раввин из далекого Бруклина, раздал всем небольшие молитвенники. На одном краю импровизированного алтаря стояли высокие белые свечи, а за ними – американский солдат еврейского происхождения в коричневой форме. Выжившие представители европейского еврейства задумчиво и скорбно заполнили помещение. Многие уже почти забыли свое историческое наследие. Но то был день поминовения. Мы все хотели воздать должное и поблагодарить тех, кто сражался за нашу свободу. Все мы потеряли родственников, за которых нужно было помолиться.

Наступило 1 мая 1945 года. Бывшие узники, осевшие в близлежащих городках и деревнях, вернулись, чтобы отпраздновать вместе с нами.

Бараки, где жили русские, больше напоминали сельскую ярмарку. По улицам были развешаны гирлянды, а блоки соревновались друг с другом за то, кто напишет лучший портрет Сталина. Победителем стало двухметровое изображение, которое повесили над русской читальней в компании цветов, лысого Ленина и бородатого Маркса.

Немецкие блоки украшало гордое заявление: «Мы едем домой» и фотографии Брейтшеда и Тельмана[95]. Надписи на других плакатах гласили: «Не забывайте 51 000 погибших», «Спасибо союзникам» и короткое, но решительное «Больше никогда!».

Нашим испанским товарищам едва ли хватило пространства своего единственного блока для всего, что они хотели сказать. «Вы едете домой, а как же мы?» – написали они на стенах краской. «Фашизм не умер – Франко жив!», «Теперь Франко – враг № 1!», «Мы не сдадимся!», «Они не пройдут!».

Мои соседи рассчитывали, что я выйду с ними на первомайскую демонстрацию. Они указали на стопку табличек с названиями маленьких немецких федеральных земель.

– Из тех мест выживших нет, а нести таблички кому-то нужно. Что скажешь? Ты высокий и, маршируя в одиночку, произведешь впечатление.

Я взял одну из табличек и занял свое место в колонне демонстрантов.

Мы выдвинулись к воротам лагеря.

Мы все собрались на лагерной площади, каждая колонна шла под флагом своей страны: поляки, чехи, русские, югославы, венгры, румыны, австрийцы, немцы, норвежцы, французы, бельгийцы, голландцы, испанцы и многие другие. Перед нами у забора стояла огромная трибуна с надписью «1 мая 1945». На ней возвышалась деревянная трапеция, выкрашенная в цвета национальных флагов Англии, СССР и Америки, а к ней крепились портреты Черчилля, Сталина и Рузвельта. На высоких столбах в голубом небе развевались флаги стран Европы.

Сначала мы посмотрели символистскую постановку о Бухенвальде, в которой рассказывалось о мрачном прошлом и освобождении. Потом на трибуну вышли зарубежные гости и произнесли речи. Мы отдали дань памяти погибшим, поблагодарили союзников и укрепились в своем единстве. «Оставшиеся угнетатели и их приспешники должны быть привлечены к суду!» – крикнули со сцены. Мы громко и охотно зааплодировали.

Оркестр заиграл, и одна за другой колонны проследовали мимо трибуны. Восемь лет на этой площади под развевающимся над воротами нацистским знаменем на переклички собирались беспомощные узники, а теперь толпа триумфаторов проводила на ней парад и с гордостью несла флаги своих родных стран. Ее бескрайний асфальт, который слышал стоны тысяч уходящих на смерть заключенных, теперь принимал победный марш выживших. Невозможно сосчитать, сколько бело-голубых штанин хлопали на ветру в унисон. Оркестр играл гимн за гимном. Сотни красных первомайских знамен поднялись над шествием.

Настала наша очередь. Большое красное знамя, которое все это время щекотало меня за нос, наконец-то было поднято.

Между марширующими в колоннах оставили большое расстояние, оно должно было напоминать о тех, кто не смог дожить до этого дня. Некоторые напевали:

– Brüder, zur Sonne, zur Freiheit[96].

Мои маленькие соседи утирали слезы.

Я подумал о том, что скоро все мы разъедемся по домам. А если дома уже нет, то будем искать новый. Кто-то из нас станет обыкновенным рабочим, о прошлом которого никто и не спросит. Других изберут в члены парламента, а, может, и в министры. Но этот незабываемый День труда в Бухенвальде останется для каждого из нас дорогим воспоминанием, к которому мы будем обращаться из года в год.

Наша колонна подошла к трибуне с гостями. Мы маршировали твердо и чопорно. Слева, на платформе, окруженной флагами, я заметил стоявших в ряд офицеров: американцев, русских, французов, англичан и других. Когда мы подошли поближе, они отдали честь. Мне, истощенному, жалкому юноше, несущему небольшую табличку с названием никому не известной области, мне, забытому подростку, годами голодавшему в концлагерях, отдали честь! Я покраснел от нахлынувших на меня чувств. И в этот момент на меня направили кинокамеру.

Я перестал бывать в Веймаре, и вместо этого начал гулять по лагерю. Мне нравилось слушать радио, заглядывать в газеты и книги и пытаться удивить американцев своим знанием английского.

Как-то раз, гуляя по лагерю, я проходил мимо компании пожилых узников, которые проводили все время за разговорами, и вдруг заметил рядом с ними кого-то совсем юного. Он сидел на солнце, погруженный в свои мечты. Я наклонился поближе, чтобы разглядеть его лицо. Длинное, узкое и страшно осунувшееся. Но казалось, что этот крупный острый нос я уже где-то видел.