Томас Гив – Мальчик, который нарисовал Освенцим (страница 20)

И тут явилась новая напасть – польская зима, холодная и безразличная. Ветераны повторяли:

– В том году пришлось трудно. Немногие заключенные из Западной Европы смогли выжить, они к такому не привыкли.

Но в тот год казалось, что шансов у нас больше. Нам выдали полосатые лагерные телогрейки, шарфы и перчатки. Укутанным детям из школы каменщиков мороз принес развлечения. Любители кататься на коньках всех уровней подготовки теперь рассекали по замёрзшим улицам. Ребята постарше, вспомнив детство, устраивали битвы снежками.

Повсюду можно было увидеть энергично притопывающих и неистово размахивающих руками в импровизированных попытках сохранить тепло подростков.

Но постоянно размахивать руками и топать ногами, чтобы согреться, мы не могли. На это уходило время, которого у нас не было. Днем мы работали. А вечером во время переклички нам приходилось беспомощно стоять по стойке смирно, пока нас безжалостно грыз холод. Потом мы бежали в барак, под крышей которого коротали почти все зимние вечера в терпеливом ожидании, когда освободится место у единственной железной печки, и можно будет поджарить ломтик хлеба, или со знанием дела пытались курить сигару, скрученную из соломы с наших коек, щепок от строительных лесов, на которых работали, и бумаги, оторванной от мешков с цементом. А тем временем на пустынном зимнем дворе наши темные следы, по 10 пар в каждом ряду, медленно исчезали под свежим снегом.

Иногда посещение душа, положенное нам раз в две недели, сопровождалось дезинфекцией, тщетной попыткой вытравить живучих блох. Из нагретой душевой нас, абсолютно голых, выгоняли на двадцатиградусный мороз, и по обледеневшему лагерю мы бежали обратно к бараку. Совершив этот подвиг несколько раз без серьезных последствий для здоровья, я с удивлением понял, что мы с блохами закалились.

Зимой 1943 года мое обучение в школе каменщиков подошло к концу, и я вступил в рабочий отряд, насчитывающий около четырехсот человек. Под предводительством капо, опытного строителя, мы собирались во дворе задолго до рассвета и строем проходили мимо лагерной сцены. Сквозь тьму до нас доносились звуки энергичных маршей союзников: «Звезды и полосы навсегда»[48] и «Марш полковника Боги»[49]. Либо нацисты объявили Сузу, любимого композитора наших оркестрантов, немцем, либо их попросту обвели вокруг пальца.

Через час мы приходили к заснеженной строительной площадке. Нам было поручено возводить женский лагерь из двадцати блоков, похожих на те, в которых жили мы. Большинство бригадиров было из гражданских: поляки, чехи, немцы. Их поселили в соседнем лагере, и они, опасаясь в качестве наказания за разговоры с нами превратиться в узников, очень старались избегать нас.

Внутри окружающей лагерь пятикилометровой зоны, в которой мы работали, охраны не было. По ее периметру через каждые 200 метров торчали сторожевые вышки. Когда перекличка вернувшихся в лагерь узников подходила к концу, охранники покидали свои посты. В случае побега вой сирены служил сигналом к тому, чтобы они оставались на вышках. После прибытия подкрепления эти охранники начинали прочесывать территорию и постепенно сужать кольцо поисков, пока расстояние между вооруженными солдатами не сокращалось до 60 метров.

Заливка бетона, закладка кирпича и штукатурные работы требовали выполнения дневной нормы и внимания к тому, что говорит бригадир. Мешки с цементом выгружались в ускоренном темпе, а цемент выгребался так быстро, как только позволяла бетономешалка. Несчастные случаи были нередки, и в какой-то момент мы перестали обращать на них внимание.

Под неустанным надзором офицеров СС у нас выработалась привычка постоянно находиться в движении. Не важно, работали мы или нет, со стороны казалось, что мы чем-то заняты.

В те редкие дни, когда норму удавалось выработать раньше положенного срока, мы тайком пробирались на верхние этажи и отдыхали. Для этого требовалось как минимум четыре человека. Один следил за лестницей, а двое других, сцепив руки, имитировали удары молотка и звуки стройки.

Знакомство с другими работниками, их причудами, сильными и слабыми сторонами, заняло некоторое время. В результате какого-то нелепого мальчишеского заговора я прошел своеобразный «обряд инициации». Однажды вместе с сильными русскими ребятами мы толкали вагонетку с песком. Чем выше в гору мы поднимались, тем тяжелее казался груз. Пришлось сбавить темп.

– Толкай, парень, – крикнули они мне. – Хочешь, чтобы вагонетка откатилась назад? Если это произойдет, то виноват будешь ты, ленивый растяпа. Хочешь свалить на нас всю работу, сукин сын?

Я очень испугался и принялся толкать изо всех сил: широко расставив ноги и наклонившись к земле, я вдавил плечи в холодную сталь вагонетки. Но все мои усилия казались напрасными. Колеса остановились, а затем стали медленно крутиться в обратном направлении. Кто-то расторопно подложил под них бревно. На широких славянских лицах товарищей по работе расплылись улыбки.

– Хорошо толкаешь! И готов помочь. Ты храбрый, толкаешь в одиночку! Мы – ты – товарищи, – сказали они на ломаном немецком.

Они похлопали меня по плечу. Новый член команды прошел проверку.

Зимой, при низких температурах, мы работали до изнеможения.

За исключением короткого перерыва на обед, во время которого подвозили суп, присесть можно было только в туалете. Хибара, прикрывавшая вонючую яму, содержимое которой вечно грозило затопить все вокруг, было единственным местом, где можно было хоть немного согреться и побыть в одиночестве. От посетителей не было отбоя, а по популярности она могла соперничать только с теплым тройным одеялом на лагерной койке.

Уборные в бараках тоже были популярны. Вернувшись с работ, уставшие и измученные морозом, мы устремлялись прямиком в их тепло. Скамьи с дырками, напоминающие сидения в барах, располагались в два ряда. Мы присаживались, перекидывали через шеи ремни брюк и, наслаждаясь журчанием воды, заводили новые знакомства и обменивались новостями. Периодически заходили курильщики, которым удавалось раздобыть ценную бумагу и закрутить в нее деревянные опилки.

Через десять минут звонок объявлял о начале переклички, и все выходили на улицу.

Обычно к семи вечера пересчет заключенных подходил к концу. Если за день состав барака сильно менялся и приходилось вызывать каждого поименно, то мы стояли дольше. Если найти кого-то не удавалось, то процесс выяснения деталей мог затянуться до поздней ночи, к тому времени наши изможденные тела не спали уже около 20 часов.

Нам оставалось только переминаться с ноги на ногу и надеяться, что в другой раз к нам проявят больше сочувствия.

Ветераны лагеря, мрачно предсказывавшие, что мы, «новички» долго не протянем, оказались правы. Жалкие пайки, спасавшие от голодной смерти, не могли поддерживать плохо одетые, истощенные тела в условиях суровой польской зимы.

Как-то вечером после работы случилось неизбежное. Голова раскалывалась от жара, и я поплелся в лазарет. Перед блоком под номером 28 ожидали своей очереди толпы разбившихся по национальностям больных заключенных.

Я примкнул к тем, кого осматривали в последнюю очередь: к цыганам, русским и евреям. Если времени на нас и хватало, то лечили нас спустя рукава. Понимая, что еще немного, и я сдамся на милость людям, для которых жизнь и смерть не значат ровным счетом ничего, я попытался придумать другой вариант. Но ничего не пришло в голову.

Через несколько часов ожидания нас запустили внутрь. Мы разделись, вновь распределились по национальностям и промаршировали мимо доктора из СС. В его обязанности входило быстро написать «допущен», «обратно в лагерь» или «в Биркенау». Вероятно, в тот день в госпитале освободилось место, потому что меня перевели в блок № 19.

В тот вечер я запомнил только три вещи: там были простыни; предположительно, я подхватил грипп; а термометр показывал 40°. Через несколько дней, когда я пришел в сознание, наступил уже новый 1944 год.

После того как температура спала, меня отпустили. По дороге на выход я краем глаза заглянул в хирургическое отделение. Вот уж не думал, что нарывы и фурункулы, эти извечные лагерные болезни, так «просто» лечатся. Пораженную конечность привязывали к поручням и, как правило, без анестезии, вырезали очаг заражения. Сама операция и крики пациентов соперничали друг с другом по степени дикости.

Вернувшись в лагерь, я направился прямиком в школу каменщиков[50]. Но за время моего отсутствия там многое изменилось. Большинство из моих соседей и друзей исчезли, уступив место новым людям. Я вновь чувствовал себя новичком, узником, лишенным сочувствия окружающих просто потому, что они еще не поняли, заслуживает ли он его.

Некоторые наставники отметили, что я выглядел очень бледным, и посоветовали найти себе взрослых друзей, которые помогут мне поправиться и не превратиться в музельмана: того, чье тело отказался питать дух. Теперь, когда мне нужно было восстановить силы, лишняя порция еды превратилась в насущную необходимость, и заручившись поддержкой Бойкого Герта, я отправился на поиски. Каждый вечер мы обходили лагерь в поисках помощи, но, оказавшись в роли разочарованных попрошаек, мы быстро поняли, что бесплатно можно получить только сомнительный совет.