Томас Гив – Мальчик, который нарисовал Освенцим (страница 19)
Одним тоскливым утром, когда первые лучи солнца пронзили тьму, росистый туман с реки Сола еще стелился над Освенцимом. Прозвенел лагерный колокол, и ежедневная борьба за то, чтобы освободиться от блаженного сна и вступить в реальность нашего мира, началась. Я потер глаза, осознал, где нахожусь, и тут вспомнил, что наступил мой четырнадцатый день рождения. Единственным напоминанием служило письмо от мамы, в котором она призывала меня не отчаиваться. Оно было надежно спрятано у меня в нагрудном кармане.
Обычно день рождения ребенка – это большое событие, но с каждым годом подарков становится все меньше и меньше. В тот день мне ничего не подарили. Можно сказать, что я стал мужчиной.
Вечером я отправился к посыльному за праздничным письмом от мамы, к тому верному поляку-доброжелателю, который принес мне первое сообщение. Это был высокий мужчина чуть за тридцать. Он ждал меня в бараке с номером 14. Для меня оставили миску супа и кусок хлеба – это был настоящий подарок на день рождения. Поляк решил меня развеселить и рассказал о маме: она работала механиком на заводе металлоконструкций «Union» и жила во втором бараке женского лагеря Биркенау. Еще я узнал, что мама выполняла важную задачу: она помогала остальным работникам и польскому подполью, переводя для них с немецкого. Затем мой новый друг предложил прогуляться.
– Теперь, когда я узнал тебя получше и ты стал на год старше, тебе не помешает побольше узнать обо мне и тех идеях, которые я исповедую, – почти шепотом произнес он, обернувшись, чтобы проверить, не следит ли кто за нами.
Постепенно он рассказал мне о своей жизни и убеждениях, бороться за которые теперь было куда важнее, чем прежде.
– Евреям и до войны приходилось в Польше не сладко, – признался он. – Особой симпатии я к ним не питаю, но, как социалист, верю, что все люди равны. Тем более сейчас, когда нас объединяет общее желание. Вы, подростки, страдаете молча, но мы – нет. Мы налаживаем связи с друзьями из других лагерей и теми, кому удалось остаться на свободе. Все свое личное время тратим на благо новой Польши, родины, которую надеемся вернуть. Нас много, тех, кто пытается исправить ошибки прошлого. Я рад, что это и вам на пользу. Обещаю рассказывать тебе о том, как идут дела у твоей мамы, но с едой помочь не смогу, это было бы нечестно по отношению к моим юным соотечественникам, которые зависят от меня.
Мне понравилась его прямота.
Поляки, с которыми я водил знакомство в Бойтене, были необразованными и даже агрессивными деревенскими мальчишками. И вдруг я понял, что и среди поляков есть разные люди. Некоторые из них даже были способны протянуть руку помощи иностранцам, которых они ненавидели.
Соседи поляков – украинцы – до того, как попасть в лагерь, были угнаны на принудительные работы в Германию. Возможно, оттого эти готовые на все ради выгоды люди приобрели в лагере дурную славу.
Не подружившись ни с русскими, ни с поляками, они с головой окунулись в битву за выживание и могли наброситься на других узников ради куска хлеба. Добычу они обычно делили между собой и всегда проглатывали зараз.
Любой узник мог оказаться вором, но любой украинец мог оказаться грабителем. Открытые нападения на заключенных, которые не могли за себя постоять, участились, и нам пришлось организовать отряды защиты.
Истощенные и загнанные узники, которые выменивали свой хлеб на табак, чаще других становились для них наживкой, таких называли
Вычислить воров было сложнее. Под покровом ночи они запускали умелые ручонки в соломенные матрасы в поисках хлеба, который ценился на вес золота. Порой опасность краж была до того велика, что именно там заключенным приходилось организовывать отряды ночных дозоров. Свет в бараке то и дело зажигали, чтобы застать неуловимых нарушителей прежде, чем они доберутся до своих коек, и мы конечно же просыпались. Наказание могло оказаться смертельным. На воров набрасывались с такой жестокостью, которой можно было научиться только в концлагере. Пойманные считали, что им очень повезло, если после свершения приговора они могли подняться на ноги.
Настоящим подвигом, хоть риск для жизни и был невелик, считалось украсть что-нибудь на кухне. Это тоже была своего рода «организация», способ перехитрить СС, ведь все понимали, что суп был жидким отнюдь не потому, что кто-то стянул у повара несчастную репу.
Несколько подростков совершали «набеги на суп». В глазах окружающих это даже не было откровенным воровством, так, своего рода спорт. Особенно проворные ребята ждали, когда двое заключенных, согнувшись пополам от тяжести чана с еще горячим супом, проследуют мимо них к себе в барак. Стоило им пройти немного вперед, как орава окружала их и черпала мисками суп. Как правило, налетчикам стоило большого труда не расплескать свою жидкую добычу, пока их гоняли по всему лагерю. Если все заканчивалось хорошо, то им удавалось спрятаться в какой-нибудь безлюдной уборной и там проглотить свой трофей.
Всякий раз, когда проблемы, усугубленные приказами свыше или вызванные самими заключенными, грозили выйти из-под контроля, в бараке объявлялся комендантский час. Это означало ранний отход ко сну и серьезную лекцию от блокового. Обычно он заверял, что спасти нас может только жесткий самоконтроль.
– А если кто-то здесь верит в духовное счастье, – язвительно и громогласно обращался он в сторону Малой Варшавы, Малых Салоник, католического и еврейского углов барака, – если кто считает мой совет вздором, который я повторяю из раза в раз только для того, чтобы насладиться звуком собственного голоса, то я не завидую вашему убежищу. Если это именно то, чего вы ждете от жизни, то ждать осталось недолго. «Отряд вознесения» собирается каждые две недели. Остается надеяться, что над трубами Биркенау вы воспарите чистенькими, а то ангелы побрезгуют заключить вас в объятья. Что до остальных – делайте то, что вам говорят. Жуки вы майские, если я поймаю хоть одного лунатика, то вам будет не до смеха. Буду бить нещадно. Повторяю: никому не дозволено слоняться у туалетов после отбоя. Поняли! Никому!
Потом свет выключался. Мы знали, что это отнюдь не пустые угрозы, но каким бы активным ни был блоковый, спать-то ему все равно было нужно. Поэтому через 30 минут после того, как он гасил свет у себя в каморке и засыпал, мы предавались радостям ночной жизни. Несмотря ни на какие предостережения, каждую ночь примерно десять человек покидали койки. Мы сбегали по лестницам, пулей летели к писсуару, а затем заполняли животы тем единственным, чего в Освенциме было вдоволь: водой.
Глава 9
Истощение
Зиме 1943 года предшествовала мрачная пора. Мы были близки к истощению, и ничто не предвещало улучшение нашего положения. Пророки ошиблись. Немецкая армия еще не растеряла своей силы. Нацисты, как и прежде, торжествовали. А нам оставалось только страдать. В борьбе за выживание наши шансы таяли на глазах. У эсэсовцев на руках были все четыре козыря, настоящие угрозы, в страхе перед которыми тянулись наши дни: кнут, пыточная, болезни и газовая камера.
Ежедневно в конце переклички тех, кому грозило наказание, выводили на площадь перед кухонным блоком. Там на эшафоте их по одному привязывали и секли кнутами. За незначительный проступок назначали 25 ударов, за прочие можно было получить по 50, 70 и даже 100. Некоторые в барак уже не возвращались.
Подозреваемые, из которых в ходе перекрестного допроса не удавалось вытянуть необходимую информацию, отправлялись в штрафной изолятор одиннадцатого блока, где среди прочих орудий пыток зияли мрачные и влажные одиночные камеры такого размера, что, очутившись внутри, узник оказывался зажат между стен и лишен возможности двигаться.
Глупо было бы ожидать, что столь суровый режим проявит снисхождение к молодому поколению. Если мальчика заставали спящим на рабочем месте, то он получал 25 ударов кнутом. Если узника, работавшего за лагерной оградой, обвиняли в контакте с гражданскими, то его ждала камера.
Волевой разум мог помочь телу пережить пытку. Однако в борьбе с малярией, тифом и газовыми камерами рассчитывать можно было только на благосклонность Судьбы.
Одним из любимых методов коррекции поведения был «спорт»: испытание, которому нас подвергали за «недостаточное усердие в работе». Первыми под горячую руку попадали капо: несколько десятков человек прогоняли по улицам лагеря, заставляя выполнять команды охранников.
– Лежать! Встать! Согни ноги в коленях и вытяни руки вперед! Подпрыгни! Марш! Повернись! Катайся по земле! А теперь, сукины дети, будем учиться, как заставить этих вонючих скунсов, которыми вы руководите, работать усерднее, поэтому начинаем все с начала. И прибавьте-ка темп.
Если на другой день производительность труда не увеличивалась, то «спортсменами» становились бригадиры, начальники рангом пониже. Если и это не приносило результатов, то мы все валялись в грязи под гротескные завывания нелепой лагерной песни.
После нам объявляли, что к перекличке все должны сиять чистотой. Поэтому остаток вечера мы судорожно пытались отстирать и высушить одежду до того, как начнется построение, до которого оставалось всего каких-то шесть часов.