Томас Гив – Мальчик, который нарисовал Освенцим (страница 21)

Бойкий Герт знал одного еврея из Берлина, механика, который по работе часто общался с гражданскими. Решив, что он богач, мы попытались с ним подружиться и могли часами ждать его перед блоком 22а, в котором он жил. Иногда он выражал нам признательность, одаривая тем, чего было не жалко: миской супа по пол-литра каждому.

Советчики из школы каменщиков говорили: «Вам нужно найти земляка, немецкого еврея».

Мы обошли больше двадцати человек, но единственный, кто согласился нам помочь, и сам был беден как церковная мышь.

В поисках другого покровителя я отправился к немцу-уголовнику, с которым меня познакомил Кединг. Когда я наконец-то нашел его, он обрадовался, увидев меня.

– Попрошайничать глупо, – поучал он меня. – Тебе просто нужно работать локтями и не давать себя в обиду. Чем умнее соперник, тем сильнее его нужно пнуть.

Он сказал, что не занимается подпольными делами, и сам живет на пайках и редких посылках из дома, а потому помочь мне не может. Но мой внешний вид его очень удивил.

– Пока ты в таких лохмотьях, с тобой никто и разговаривать не станет. Ты похож на музельмана. Вот, возьми, – сказал он и протянул мне две теплые рубашки, которые ему прислала семья, – в них ты будешь выглядеть солиднее.

Я поблагодарил его, но не забыл спросить, что мне делать во время очередной инспекции, когда их конфискуют.

– Просто скажи блоковому, кто их тебе дал. Он должен был обо мне слышать.

Несколько недель спустя, когда то, чего я так боялся, вот-вот должно было произойти, я решил распрощаться с рубашками и не привлекать внимание старшего по блоку. Я рассудил, что знакомство с уголовниками, которых все политические заключенные недолюбливали, может быть слишком опасным.

И вновь я доказал свою преданность тем, кто предупреждал не высовываться. Я так и не смог найти в себе силы навестить друга, который щедро отдал мне одежду и советовал быть понаглее.

В поисках еды я частенько слонялся у блока 1 а, пытаясь получить порцию супа, которую некогда обещал мне лагерный парикмахер. Там я познакомился с евреем из Бельгии, хрупким портным тридцати лет отроду.

– Пойдем к нам в барак – расскажешь о себе, – предложил он.

Я с радостью пошел за ним, и обрадовался еще больше, когда увидел, что он с друзьями, тоже бельгийцами, занимает верхние койки – верный признак «состоятельности». Не ускользнул от моего внимания и шкаф – редкая привилегия.

– На подростков вроде тебя лагерный парикмахер может оказать дурное влияние, – сказали они так, будто я и сам этого не знал. – Хорошо, что ты к нему больше не вернулся. Приходи к нам, у нас налажена связь с гражданскими и есть доступ к одежде, а одежда – это то, что нужно для обмена. Ты нам нравишься, и мы хотели бы с тобой дружить.

После такого теплого приема я приходил к ним почти каждый день, и меня часто приглашали разделить с ними ужин, роскошь, доступную далеко не всем узникам. Они учили меня французскому и песням об Иностранном легионе. Их пели с пылким энтузиазмом, а хорошо запоминающиеся мелодии о солдатах в пустынях, тоскующих о далекой любви, завораживали меня.

Я же развлекал их школьными анекдотами, шутками и рассказами о последних подвигах нашего блокового, «жука-лунатика», как мы за глаза называли его с ребятами из барака. Мы здорово подружились, и я почувствовал, будто нашел второй дом.

Но как-то вечером к ним в гости пришел друг – капо, еврей из Биркенау, которому явно не хватало чувства юмора, и это меня насторожило. У новичка, которого вот-вот должны были перевести обратно, было предложение. Если я соглашусь стать его «подружкой», то он возьмет меня к себе и сделает своим доверенным лицом. Моим друзьям это показалось отличной идеей.

– Тебе повезло, что он проявил к тебе интерес; он обеспеченный человек со связями. Его покровительство защитит тебя от многих лагерных опасностей. Займешь видное положение и без труда сможешь помогать матери.

Все эти обещания произвели на меня впечатление, и я решил поговорить с гостем. Он отвел меня к одной из темных коек, что располагалась на уровне пола. И там вместо ответов на вопросы, он принялся расстегивать мне брюки. Я выскочил оттуда прежде, чем он успел зайти слишком далеко, и выбежал из барака.

– Тоже мне – открытие, – заметил Бойкий Герт после того, как я рассказал ему о моем приключении. – Ты не первый, кто понял, что все «друзья» на поверку оказываются одинаковыми. Доверять можно только самому себе.

После того случая я больше не ходил в гости к бельгийцам. Случайно встретившись на улице с тем капо, мы отводили взгляд: один стыдился того, что пытался совратить ребенка, а другой – что чуть не поддался.

Уже позже я узнал, что мой незадачливый поклонник вернулся в Биркенау, но ему удалось сбежать. Я мысленно пожелал ему удачи!

Меня перевели на склад стройматериалов, где трудился самый большой отряд, выполнявший самую скучную работу. Тысяча сильных, но неквалифицированных рабочих, большую часть которых составляли те, кто совсем недавно прибыли в лагерь, были наименее ценными рабами.

Работа оказалась тяжелой. Вагоны с кирпичом, цементом и щебнем нужно было разгружать строго по расписанию, а совершить этот подвиг можно было только за счет увеличения скорости и времени работы. Если разгружать было нечего, мы сооружали пирамиды из стройматериалов, а порой и того хуже – просто переносили их с места на место. Дни напролет мы таскали блоки и доски, удрученные осознанием того, что превратились в человеческие аналоги тележек. Современные галерные рабы.

В первые дни, пока бригадир еще не успел запомнить меня в лицо, мне периодически удавалось улизнуть. С мальчишеской любознательностью я исследовал промышленный район Освенцима. То был самый настоящий город. Мастерская на мастерской, оживленная пекарня, гигантский DAW[51] и Объединенный завод боеприпасов. Потогонная система, при которой люди работали день и ночь, всегда позволяла выполнять норму.

Каждые восемь часов продукция катилась по единственной трассе, что вела к железнодорожной станции, а оттуда поступала прямиком к столу военной машины Германии. С той же станции, по той же трассе привозили уже рассортированный безмолвными рабами груз совсем иного толка. То были вещи людей, которых затолкали в новенькие вагоны и отправили в Биркенау.

Несколько недель бессмысленной работы под бесконечные вопли «шевелись» вконец меня измотали. Я чувствовал, что больше так не могу. Дух был готов к борьбе, но тело медленно капитулировало. Руки покрылись волдырями, ноги – мозолями, и силы мои были на исходе.

Я пришел на лагерную биржу труда, ожидая, что ответственный за распределение узник переведет меня в один из шестидесяти с лишним рабочих отрядов. Понимая, что хорошую работу без взятки не получишь, я все же надеялся на перевод туда, где труд не был таким изнурительным.

– Тут многие хотят перевестись на работу полегче, – ответил клерк на мои уговоры. – Я же не виноват, что ты так молод. Раньше я мог бы отправить тебя в школу каменщиков, но ты в лагере уже восемь месяцев, так что поздно. Я ничем не могу тебе помочь.

Я был раздавлен холодным пренебрежением к просьбе, удовлетворить которую ему ничего не стоило. В отчаянии я пошел за советом к старосте блока 7а.

– Это несправедливо, – настаивал я, – несправедливо относиться к подростку, который только вышел из лазарета, так же строго, как к новоприбывшим.

Отец, как называли старосту блока 7а, не участвовал в распределении работ, но ему было присуще несгибаемое чувство справедливости. Несмотря на то, что он был заклятым врагом фаворитизма, я мог ему доверять. Он потянул за какие-то ниточки, и вскоре меня перевели в отряд строителей.

Порядки в блоке 7а были очень похожи на правила, царившие в школе каменщиков. Похожие ребята то и дело сновали по лестницам к протекающим кранам в уборной. Похожие проверки на чистоту ушей и ног. Мы по-прежнему мыли только ту ногу, которую староста по обыкновению осматривал. И только лица жильцов были уже другими.

Селекции следовали одна за другой. Старых друзей уводили, и их никто и никогда больше не видел. Отныне мрачные минуты после переклички, когда нам приходилось смотреть, как грузовики увозят друзей и родственников в Биркенау, стали неотъемлемой частью нашего существования.

Малыша Крута увели. Светлый Герт лежал в лазарете. Бойкого Герта, моего лучшего друга, который всегда был готов прийти на помощь, перевели в барак сельскохозяйственных работников. А когда я перевелся в блок 7а, то в нашем бараке оказался единственным немецким евреем, последним жителем Малого Берлина.

Рядом не было никого, кому можно было бы доверить тревоги и печали, и оттого я чувствовал себя одиноко. Мне не хватало товарищей и наших подростковых эскапад. Но больше всего мне не хватало друзей по Малому Берлину и той связи, что установилась между нами.

Когда отчаяние становилось невыносимым, я смотрел на мамины письма, на эти записи надежды. Пусть они были редкими и немногословными: «Береги себя, будь здоров», но я находил в них опору. Весна была уже не за горами, но впервые в жизни она не принесла мне радости.

В плохом настроении я любил философствовать и анализировать сложившееся положение. Компанию мне составлял Шорш. Он был на год старше меня, получил хорошее образование и был единственным другом, который разделял мою жажду знаний и понимания.