Томас Гив – Мальчик, который нарисовал Освенцим (страница 22)

Голубоглазый, со ртом, слегка похожим на рыбий, Шорш обещал вырасти в настоящего интеллектуала. Его усыновила семья австрийцев, и он готовился стать инженером. Но с приходом Гитлера выяснилось, что биологические родители Шорша – цыгане.

– Мы, цыгане, – рассуждал мой друг, – возможно, даже ближе к настоящим арийцам, чем те беспородные особи, которые именуют себя «сверхчеловеками». Возможно, именно поэтому они и хотят нас уничтожить. Никто не станет отрицать, что евреи – иностранцы. Но у нацистов не было никаких причин идти против нас. Все случившееся стало для нас неожиданностью. Не все же расхаживают в лохмотьях. Среди цыган были профессора, доктора и всемирно известные музыканты. И мы вовсе не трусы. Вместе с таборным сознанием мы изживаем страхи и суеверия. Так что как ни крути, а мы обычные люди. Среди нас, как и среди вас, евреев, встречаются злодеи и герои. У нас нет своей Библии, и мы не можем доказать, что наша история древнее вашей, но вполне возможно, что так оно и есть. У вас же всегда была Палестина, и вы туда стремились. А скажи нам, цыганам, заранее, что нас ждет, нам было бы некуда идти.

Первое время Шорш носил гражданскую одежду и жил в специальном лагере в Биркенау. Хорошее питание, отсутствие принудительных работ и сносные бытовые условия вселяли в узников надежду.

«Как только вермахт зачистит от партизан территорию Украины, вас переселят туда» – сказали им.

Но однажды поступил приказ на всеобщую ликвидацию мужчин, женщин и детей. Они беспомощно шли к газовым камерам, а на дороге их ждал офицер, производивший набор в школу каменщиков. Шорш шагнул к нему и был спасен.

Именно Шорш первым рассказал мне о лесе смерти за Биркенау, который он увидел собственными глазами. В тот момент я осознал, что наше страдание едино, и с тех пор я стал внимательнее относиться к цыганским товарищам.

Некоторые цыганские семьи временно разместили в восьмом блоке. Толпа из привлекательных девушек в национальных костюмах, женщин в лохмотьях и мужчин в сапогах и традиционной крестьянской одежде. Пестрая и хорошо запоминающаяся компания. По одежде можно было сказать, откуда они прибыли. По степени истощения – как долго находятся в лагере. И только их соображения так и остались загадкой. Но большая часть лагерных цыган жила в нашем бараке 7а.

Попытки установить взаимопонимание успехов не принесли, потому что цыгане искали спасения в уединении. Самыми неразговорчивыми были кланы из горных районов Чехословакии и Польши. Это были люди диковатые и суеверные, из-за невежества пребывавшие в постоянном страхе. Их язык жестов и диалект порой ставил в тупик других цыган, которые шагали в ногу со временем.

В какой-то момент в бараке стало так многолюдно, что нам пришлось спать на одной койке по двое. Несколько ночей подряд моим соседом был стеснительный и трусливый парень. Он все время пытался продать мне ножницы – кажется, это все, что его интересовало. Редкое сокровище. Я все гадал, где он их раздобыл. Я сказал ему, что мне они ни к чему, а он все не оставлял попыток убедить меня в том, что это незаменимый инструмент для нарезки хлеба.

– Я не обмениваю пайки, и уж тем более не стану менять еду на инструменты, – сказал я.

– Пусть я и vollgefressen, – ответил он в последней попытке сбыть мне ножницы, – но ты же можешь купить их ради нашей дружбы?

Я отказался. Мне казалось, что, лежа валетом под одним одеялом, мы подружились и без всяких ножниц.

На следующее утро я проснулся в мокрой койке. Влага источала отвратительный запах мочи. Мы с соседом тут же начали обвинять друг друга и вскоре привлекли внимание других жильцов барака, которые решили, что зло должно быть наказано. Все сошлись во мнении, что виновником может быть только цыган, новоприбывший «отпрыск грязных, невоспитанных воров».

На следующий день я понял, кто на самом деле подмочил нам койку. Это был поляк с верхней полки, такой же новоприбывший. Я и понял, что, сам того не осознавая, попал под власть тех же предрассудков, которые клеймил позором.

Глава 10

Отчаяние

Наступило лето 1944 года. Мы занимались возведением 12 дополнительных цехов концерна «Union». На первом этапе этих каторжных работ мы должны были разровнять землю, вырыть котлован и расчистить площадку.

В учебниках истории рабов изображают крупными, мускулистыми мужчинами, обнаженная грудь которых блестит от пота, но мы о таких «привилегиях» могли только мечтать. Истощенные и слабые, мы работали под палящим солнцем, но должны были оставаться в тюремной робе. Если бы кто-нибудь решил снять с себя куртку и начать расхаживать с обнаженной грудью, то его тут же заподозрили бы в попытке побега и подвергли соответствующему наказанию.

Материалы приходилось таскать со всей рабочей зоны лагеря, что позволяло нам время от времени делать обходы территории и узнавать о ней новые подробности. Как-то раз, разбирая обветшалые лачуги у железнодорожных путей, мы увидели поезд с новоприбывшими. На нем ехали евреи из Венгрии, Голландии, Бельгии и Франции. Все с теми же надеждами и страхами, что одолевали и нас. Мы видели, как они столпились у вентиляционных отверстий закрытых вагонов для скота. Они махали нам руками. Мы не могли помочь ни словом, ни делом.

Чаще всего поезда везли пассажиров прямо к смерти, словно скот на убой. И чуть позже леденящий душу черный дым, медленно поднимавшийся на западе, над крематорием Биркенау, возвещал о конце их путешествия.

Крематорий Биркенау работал без остановки. Бойкий Герт трудился в ночную смену, ремонтировал пекарню. На первый взгляд, это была хорошая работа, ведь она открывала доступ к хлебу, который можно было перебросить за забор, где уже ждал сообщник, который тайком пронесет его в лагерь. Но Герт постоянно жаловался на усталость и волнение.

– Условия хорошие, но я так больше не могу, – признался он мне. – Каждую ночь, стоя на строительных лесах, обращенных к Биркенау, мы видим огонь. Эта картина и сейчас стоит у меня перед глазами: пылающий горизонт схлестнулся с ночным небом, – продолжил он. – Но ты в это время спишь в теплой постельке. Ты видишь только буханки хлеба. Поверь мне, они не стоят того, что нам приходится терпеть.

Охранник дезинфекционных бараков для гражданских, комплекс которых примыкал к нашей стройплощадке, имел обыкновение выборочно забирать подростков для выполнения случайных работ. Как-то раз он поручил мне уборку своей сторожки. Пока я, согнувшись, подметал пол, он предложил мне бутерброд.

– Вот, возьми, только не подходи к окну.

Услышав «спасибо» на хорошем немецком и удивившись, он приказал подметать, пока не скажет «хватит». А пока я подметал, он говорил:

– Да, я солдат СС, но я же еще и человек. Мы то и дело поколачиваем вашу братию – это часть работы. Но не надо обвинять нас в том, что происходит там, – он указал на запад. – Мы тоже смотрим на это с болью и беспомощностью. Официально нам конечно же ничего не рассказывают, но кто может закрыть глаза на то, что творится в Биркенау? О том, что там делается, мы знаем куда больше вас, узников, и многие из нас сходят с ума. Когда мы шли добровольцами, никто из нас не понимал, на что он подписывается. А теперь уже поздно. Для нас все кончено.

Казалось, будто он хотел, чтобы я его пожалел. Но я, оставшись равнодушным к его беспомощности, молча подметал пол. Затем громким криком, как положено, он приказал мне убираться вон.

Мы часто думали о собственной беспомощности. Мы могли бы убить охранника, но это повлекло бы за собой жестокие репрессии. Мы могли бы организовать восстание и одолеть лагерный гарнизон, но не удержались бы против подоспевшего подкрепления. А если бы взбунтовались сами эсэсовцы, то нацисты направили бы в лагерь танки.

И хотя мы во много сотен раз превосходили эсэсовцев числом, до нас дошли слухи о боях в Варшавском гетто[52], где условия для восстания были лучше, чем в лагере. А потому не удивительно, что мы стали пессимистами. Даже я впал в уныние.

Единственным символом лагерного сопротивления был Яков Козальчик, которому дали прозвище Бункер Яков. Дородный еврейский борец родом из Польши до войны путешествовал по миру и снискал себе славу борца и тренера. Нам он нравился из-за огромного тела и того уважения, которое выказывали к нему эсэсовцы. Они держали его под замком и разрешали выходить только для того, чтобы перенести припасы. Каждый день несколько вооруженных охранников следили за тем, как он шел из одиннадцатого барака на кухню. Но теперь его труд был бесславным. Его заставили исполнять роль капо одиннадцатого блока: пороть заключенных и отводить их к стене смерти. Иногда Якова звали, чтобы выпороть нас. Некоторые считали, что он отказывается от таких поручений, но те, кто был знаком с ним и со штрафными изоляторами, говорили, что это был мягкий, добрый человек, который всегда старался помочь. Как бы там ни было, узникам было проще осознавать, что их выпорет не эсэсовец, а другой узник, пусть и такой гигант, как Яков.

Другой тип заключенных, чьи умения обратились против нас, были хирурги, выполнявшие процедуру кастрации. Работая в Биркенау, адская атмосфера которого как нельзя лучше подходила для такой деятельности, мы знали об их существовании по рассказам жертв процедуры, таких же евреев, наших соседей по блоку. Смотреть, как эти некогда гордые мальчишки возвращались в блок, лишенные мужественности, было невыносимо.