Томас Гив – Мальчик, который нарисовал Освенцим (страница 14)

Очарованные первым впечатлением от лагеря, мы зашагали навстречу неизвестности. И лишь когда мы переступили его границы, полная картина жестокой участи заключенных, со всеми страданиями и бесчеловечностью, явила себя во всей красе.

Глава 7

Школа каменщиков

В начале августа 1943 года группа испуганных, но горящих надеждой подростков забралась по лестнице седьмого блока. Возглавляли наш небольшой отряд мы с Гертом. Нас выбрали в качестве представителей, поскольку мы свободно говорили по-немецки и обладали приятными городскими манерами. Следом шагали Салли и Джонатан. За нами на небольшом расстоянии следовали издерганные поляки и русские.

Мы очень боялись, так как отлично понимали, что у нас в арсенале нет ничего, кроме возможности произвести положительное впечатление, и с этими мыслями мы поднялись на чердак. Молодые узники, разбившись на группы, стояли или сидели в окружении баков с раствором и гор влажных красных кирпичей со стесанными углами. Кто-то выкладывал перевязки, строил стены, а затем разбирал их и осторожно соскабливал раствор обратно в баки. Один из инструкторов раскрывал секреты возведения арок, а другой показывал, как правильно штукатурить. Это была Maurerschule – школа каменщиков Освенцима.

Персонал блока и учителя встретили нас на удивление тепло и записали наши данные. Кем бы они ни были по национальности, они очень старались проявить свои лучшие качества. Старшего по блоку, которому и предстояло решить нашу судьбу, на месте не оказалось.

– Все зависит от него. Так что постарайтесь выглядеть опрятно и дисциплинированно, – посоветовали нам. – Он страшно придирчивый и взбалмошный. Если ему кто-то не нравится, то он может быть очень грубым, а на тех, кто его чем-то заденет, он обрушивает ярость и жестокость, от которых нет спасения. Его холодная решимость подобна обоюдоострому мечу, который защищает вверенных ему подростков от враждебных происков эсэсовцев с тем же бесстрашием, с каким косит противников. Будьте осторожны.

Когда объявили о том, что он пришел, мы сняли шапки и выстроились в ряд по стойке смирно. Походкой моряка, которого отпустили в увольнение, в помещение вошел узник; на нем была выцветшая, но тщательно отглаженная форма, а штанины расширялись книзу. Это строгое угловатое лицо вполне могло принадлежать обычному немецкому рабочему. Треугольник на груди был красным, а рядом тысячный номер. С первого взгляда стало ясно, что перед нами политический противник нацистов, который провел в лагерях долгие годы, а пару лет назад был переведен в Освенцим. Теперь же он управлял приютом для детей – школой каменщиков. Ему было около сорока, и для 400 подростков, родившихся на просторах от Сибири до Франции, он был отцом и диктатором.

Он взглянул на нас, словно генерал на смотре войска. Подошел к украинцу, внимательно осмотрел его бритую голову, поскреб по ней пальцем и пробурчал:

– Немытое быдло.

Следующим был я. Я стоял во главе строя, и, разумеется, мои оттопыренные уши привлекли его внимание. Он оттянул их и заглянул внутрь. Я страшно испугался, что он там что-нибудь увидит и разозлится. Но мне даже польстило то, с каким выражением он посмотрел мне в глаза, потирая шею.

– В другой раз возьму вас морковку сажать, – проворчал он, прежде чем продолжить инспекцию.

Мы чувствовали себя низшими из низших.

Он расставил ноги, упер руки в боки и, посмотрев на нас, прорычал:

– Вольно, клопы. Вас приняли в школу каменщиков.

Затем он прошелся перед нами туда-сюда, хлопая широкими штанинами, и пристально посмотрел на каждого из нас.

– Вот только не думайте, что жизнь здесь устроена так же, как в блоке 2а, – предупредил он, остановившись перед поляками, у которых под мышками были зажаты посылки из дома. – Это блок 7а, и правила здесь устанавливаю я. Не вздумайте высовываться в лагерь, сидите в своей комнате. Даже первый этаж седьмого блока для вас закрыт. Увижу, что вы шатаетесь там, где не положено, – пеняйте на себя! В моем блоке не воруют и не дерутся. Горе тому, кто осмелится предложить взятку. В блоке 7а царит порядок, чистота, дисциплина и дух товарищества. Кто не сможет приспособиться, вернется к своим приятелям во взрослый барак, а мы посмотрим, сколько он протянет без поддержки. И когда вы вернетесь, полумертвые, умоляя, чтобы вас взяли обратно, я и пальцем не пошевелю. Если кто не подчинится моим приказам или приказам главных по блоку, отправится ко мне и ощутит все последствия на себе, – сказал он, расправив плечи. – Если проступок серьезный, то я проявлю к нему столько же милосердия, сколько он проявил к другим. Я не хочу, чтобы школу закрыли из-за чьей-то безответственной выходки. Мы проводим проверки и следим, чтобы вы мылись, правильно заправляли постель и не припрятывали еду. Волосы должны быть чистыми, аккуратно подстриженными, а спать в носках запрещено. Будете содействовать, я постараюсь организовать еду и сохранить вам жизни. Когда вы чему-нибудь научитесь, всей группой отправитесь на работы, но жить будете здесь. Я хочу, чтобы вы с уважением отнеслись ко всему, что я сказал, потому что от этого зависит наше общее будущее. И запомните, никаких национальных групп или споров о прошлом. В моем блоке всегда было спокойно, и я не хочу выслушивать жалобы.

Он бросил на нас последний взгляд и крикнул:

– Старший по штубе, займитесь ими!

После переклички мы зашагали по только что вымытому красному бетонному полу нашего нового дома. Нам четверым выделили койки в немецкой части барака, которую прозвали Малый Берлин, поскольку все мальчишки были евреями из немецкой столицы.

Вскоре со строительных площадок вернулись заключенные. После целого дня укладки кирпичей они еле держались на ногах от усталости, но ради того, чтобы расспросить обо всем новичков, можно было пожертвовать несколькими часами драгоценного сна. Мы тесно прижались друг к другу и влились в оживленную беседу. Кроме нас в Малом Берлине проживали еще пять ребят: Светлый Герт, Темный Герт, Бойкий Герт, Малыш Курт и Великан Курт.

Остальных ребят отправили в Маленький Киев к многочисленным Васькам и Ванькам или в Маленькую Варшаву к Янекам и Тадеушам. За ними присматривали мальчишки из Франции, Бельгии, Чехословакии и Австрии. В качестве первого шага к взаимопониманию мы должны были заучить и правильно произнести их имена. Со временем мы даже немного подучили родные языки друг друга. У цыган имена были короткие, странные, и различить их было очень трудно. А у обитателей Малых Салоник, напротив, имена были слишком замысловатые, и оттого их сложно было запомнить.

В главном лагере Освенцима было сравнительно много молодых узников. Из ста примерно двоим было от 15 до 18 лет. В 1943 году большая часть из них были русскими, поляками или цыганами из Чехословакии, Германии, Австрии, Польши и евреями из Греции.

Удивительно, как сильно мы, молодежь, отличались от наших взрослых соотечественников. Ведь мы еще не успели вобрать в себя все национальные предрассудки и иллюзии, на которых бурным цветом разрослась ненависть. У нас не было определенного привычного образа жизни, потому что большая часть юности каждого из нас пришлась на время войны. И получалось, что наше поколение разделило одну судьбу на всех.

В нашем блоке национальные различия никогда не вызывали серьезных разногласий, напротив, они становились источником веселья. Русские и украинцы гордились развитой мускулатурой и исполняли акробатические трюки, приглашая всех, у кого еще были силы, бросить им вызов. Откуда бы ни были родом эти восточно-европейские акробаты, дружить они умели не хуже, чем мальчишки, с которыми я рос.

Понять цыган был сложнее, но как только им выказывали уважение как равным, они раскрывали секреты цыганского языка. Для чужаков это было наивысшей честью, которой удостаивались лишь избранные друзья, сумевшие завоевать их доверие. Прочие же довольствовались лишь сеансами ясновидения.

Евреи доказали, что умеют работать ничуть не хуже остальных, и прекрасно адаптировались к новым условиям жизни. Они с гордостью демонстрировали свои знания, и многим из них дали кличку «профессор».

Нас очень впечатлила атмосфера надежды, которую создала для себя молодежь в самый разгар Холокоста. Наверное, старший по блоку был прав, жестоко наказывая тех, кто смел нарушить эту атмосферу.

Инструктора нам подобрали с оглядкой на то, что он знал язык. Все, кроме одного, были евреями, и не имели отношения к строительству.

Среди них был и польский еврей, депортированный из Бельгии, который мог изъясняться на польском, русском, чешском, идише, немецком и французском, а теперь приступил к изучению греческого и цыганского.

Был еще и пан Поллак, пожилой словак, он оказался единственным, кто облысел еще до того, как попал в лагерь (и, кажется, очень этим гордился). Этот курьез служил ему верой и правдой в качестве темы для забавных разговоров с посторонними, которых он в качестве импровизированного офицера связи должен был развлекать.

Одним из клиентов пана Поллака был солидный подрядчик, гражданский из Берлина, который отвечал за нашу школу. Всякий раз, когда этот веселый гость приезжал с ежемесячной проверкой, он спешно проходил мимо нас и закрывался с паном Поллаком. Эти приемы, длившиеся намного дольше часа, всегда заканчивались тем, что гражданский улетал с очень деловым видом. Спустя несколько минут появлялся пан Поллак. Он потирал нос, а потом поправлял очки. Расхаживая между нами, словно школьный учитель, он старался стереть с лица ухмылку. А оставив эти попытки, садился и закуривал сигару – заветную награду.